Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 131

Выходит, фасон живёт недолго. Пошьёшь платье на заказ, а на следующий год уже перекраивать.

Я невольно усмехнулась. Теперь понятно, отчего купцы не жалуют столичную моду. За петербургскими новинками не угнаться: то рукав спороть, то талию поднять, то лиф перекроить — и не только жене, но и дочери, а порой и нескольким.

Лишний расход и никакой практичности.

— Девице что прикажете? — спросил приказчик, переводя взгляд на Марью.

Для неё выбрали светлый муслин с мелким печатным цветком — по три рубля за аршин. Ткань лёгкая, податливая; рукав можно сделать короче, с небольшой сборкой, пояс — в тон. Девичий фасон позволял больше цвета и более свободный крой.

Нас провели в заднюю комнатку при лавке. Портниха — пожилая, сухощавая женщина в чепце — сняла мерки быстро и деловито: обхват груди и под грудью, ширину спины, длину лифа до высокой талии, затем от неё — до пола, отметила длину рукава и окружность руки. Я прежде никогда не шила платья на заказ и с интересом наблюдала за процессом.

Мелом она наметила линию лифа прямо на отрезе, затем приложила к плечам примерочный лиф из суровой ткани — проверить посадку. Платье должно было сидеть по фигуре, не как свободный купеческий сарафан.

В конторскую книгу внесли фамилию, число аршин и срок — «к пятнице». Взяли задаток третью часть серебром. Приказчик предложил перчатки и шляпки. Как выяснилось на собрание без них нельзя.

Марье подобрали светлый капор с узкой голубой лентой и тонкие лайковые перчатки до локтя. Я выбрала тёмные перчатки до запястья и строгий бархатный капор без кружева. Обувь принесли из соседней лавки: за мастером послали мальчишку. Он явился с коробом, разложил мягкие туфли из чёрной кожи на невысоком каблуке. Я заказала для себя пару без украшений, а для Марьи — более лёгкие башмачки с модной пряжкой.

Я невольно отметила, как устроено дело: портниха, шляпница и сапожник — все в одном месте, без лишних поездок.

Марья крутилась перед зеркалом с новой лентой в волосах. Я не удержалась и взяла ещё две — молочную и бледно-розовую. Она старалась держаться серьёзно, но глаза её светились, а щёки горели так, что никакие румяна были не нужны. И я поймала себя на том, что наряжаю её с искренним удовольствием.

Мы расплатились и вышли на улицу.

И тут Марья вдруг тихо фыркнула.

Я проследила за её взглядом.

Из соседней шляпной лавки выходил Горшков.

Если бы не Марья, я, пожалуй, прошла бы мимо, не узнав его. Он заметно переменился: из степенного, чуть старомодного купца превратился в городского щёголя.

На нём был дорогой кафтан из ярко-синего блестящего шёлка. Полы и обшлага густо прошиты золотным позументом, пуговицы крупные, с вычурным литьём. Стоячий воротник поднимался высоко, упираясь в щёки.

Борода его была тщательно расчёсана, завита мелкими кольцами и смазана помадой. От него тянуло крепкими духами — запах ощущался даже на улице.

Он придерживал дверь, пропуская вперёд молодую купчиху в ярко-малиновом салопе. Та говорила громко, растягивая слова и надувая губы.

— Нет, нет, это не комильфо. Пойдёмте дальше. У Прохорова выбор лучше.

Горшков поспешно закивал:

— Как прикажете, голубушка…

Поглощённый своей спутницей, Горшков скользнул по нам быстрым, рассеянным взглядом — без малейшей тени узнавания — и поспешил за ней, глядя на неё с восторженным выражением. Она либо и впрямь не замечала этого, либо искусно притворялась, продолжая капризничать — то ей холодно, то она упрела, то голодна, то лента на шляпке не того оттенка. Позади них шёл слуга, нагруженный свёртками.