Белая королева - Евгения Сафонова Страница 134

И я растил дочь.

Это стало труднейшей наукой из всех. Её плач, её капризы, её шалости сперва заставляли жалеть о том, что я не затребовал иную плату (мог же я попросить саму королеву уйти со мной). Но спустя несколько поворотов Колеса плач вместо злости отзывался во мне беспокойством, капризы – терпением, а шалости – смехом. Тишина башни казалась безжизненной без её голоса и звука её мелких шажков. Утро казалось холодным без рук, обвивающих мою шею, тянущих меня за волосы или край одежд.

Я снова познал любовь, но теперь – иную. Она прорастала постепенно, пока не пустила корни, обвившие моё расколотое сердце, собравшие его воедино.

Если первая моя любовь прогорела дотла, я знал: чтобы выкорчевать из сердца любовь к дочери, потребуется вырвать это сердце из груди.

Со временем в городе поползли слухи. О смерти короля с пшеничной бородой и холодными глазами, в одночасье сгоревшего от болезни. О том, что на троне теперь его жена, королева с лисьими волосами, и она растит маленького принца, родившегося незадолго до гибели отца. О том, что королева объявила награду тому, кто найдёт её дочь, законную наследницу престола, и вернёт домой. О том, что отыскавший принцессу мужчина сможет жениться на ней.

Говорили и о том, как принцесса пропала. Будучи отчаявшейся, юной и глупой, королева прибегла к помощи злого колдуна – или горбатого карлика, или одного из уродливых порождений Волшебной Страны. Он помог ей спрясть золото из соломы, чтобы спасти её жизнь, а взамен требовал угадать его имя, чтобы в случае неудачи забрать её первенца. Он хотел забрать саму королеву, но король обменял жизнь дочери на жизнь жены, и злодею пришлось довольствоваться младенцем.

Правда мешалась с вымыслом, плавилась до неузнаваемости стеклом в огне, как неизбежно случается с любой истиной, прошедшей через сотню людских языков.

Какой бы ни была истина и какой бы ни была ложь, это значило одно: моя лисья королева перестала считаться с ценой своих желаний. Нас не оставят в покое, покуда она жива. Если она отыщет дочь, она заберёт её у меня и выдаст замуж за благородного дурака, поверившего в сказки о злом колдуне, игре в имена и украденной принцессе.

Чего хочет сама принцесса, никто не спросит.

Меня хотели лишить единственного, чем я дорожил больше жизни. И я решил: пока не прозвучит весть о кончине последнего человека, которому есть до нас дело, моё дитя не покинет наших владений. Никто в городе не сможет подсказать шпионам, что видел деву, похожую на королевскую дочь.

Никто не узнает, что она вообще существует.

Я лгал ей, что её мать умерла.

Я говорил ей правду: что нажил много врагов, а она – главное моё сокровище, которое хотят у меня забрать.

Я наказал ей не выходить за пределы сада и скрываться от незнакомцев, если она их заметит. Отлучаясь в город, я запирал её в башне, боясь, что к саду забредут чужаки. Чары не позволяли им видеть живущих за стеной, но дочь могла увидеть их – и из любопытства выйти навстречу, развеяв колдовство.

Я мог прятать её под мороком другой личины и брать с собой. Но не хотел рисковать.

Может, тем самым я и обрёк её и себя на случившееся – посадив в клетку чрезмерной заботы и лжи, из которой любое живое существо захочет сбежать. Может, нет, и исход в любом случае был бы один. Я часто гадал об этом, глядя на окно навсегда опустевшей комнаты, где так любила сидеть она.