Белая королева - Евгения Сафонова Страница 135

Всё, что мне остаётся, – гадать.

По мере того как она росла, я предоставил башню в её распоряжение, пристроив дом, где мог уединиться для работы.

Я научил её стряпать, как умел. Порой у очага хлопотал я, порой – она; порой мы вместе резали овощи для жаркого или лепили пироги, приправляя их смехом и шутками, сказками и былью. Зачарованные мною щётки сами сметали пыль с пола и оттирали посуду в медных тазах, но дочь, трудолюбивая и весёлая, вызывалась принести воду из колодца или убрать чистые тарелки в буфет.

Повзрослев и научившись усмирять свою жажду разговоров, проделок и беготни, она полюбила приходить в мой кабинет. Из угла она наблюдала, как я колдую над зельями, вливаю силу в драгоценные камни, зачаровываю гадальные карты, превращая их в оружие. Порой она тосковала по свободе, по возможности увидеть мир, но я обещал ей это – однажды, когда нам некого будет бояться.

Я наставлял её следить за садом и, пока мы вместе выдёргивали из грядок сорные травы, рассказывал о силе растений, за которыми мы ухаживаем (я надеялся, она и правда станет травницей). Я научил её чтению, письму и танцам, которые знал сам. Я доставал для неё книги, ставшие доступными всем, у кого есть деньги, и краски, которыми она разрисовывала стены своей комнаты и лестничный колодец. Я приносил ей печенье и глиняные чашки с душистым медовым отваром, и мы садились на широком каменном подоконнике её спальни, чтобы встретить горящий над лесом закат. Я рассказывал ей про лунную кровь, чтобы избавить от страха внезапности, и расцвет дочь встретила с готовностью.

С годами она всё больше походила на меня самого. Только волосы были от матери, великолепные и рыжие, как вересковый мёд. Я не стриг их, лишь заплетал в косу, становившуюся всё длиннее. Даже когда дочь научилась плести её сама, она часто просила меня о помощи, и я подолгу чесал её деревянным гребнем, вплетая между прядей собранные ею в саду цветы.

В распущенные волосы она порой куталась, как в плащ из волнистого шёлка. Я помнил пору, когда тот струился до её талии, потом – закрыл худые колени, чтобы спустя пару лет достать до пят и опуститься ниже.

Я прятался в нашем хрупком счастье, как она – в своих волосах. И успел забыть: чтобы лишить её этой роскоши, достаточно нескольких щелчков ножниц.

Чтобы лишить меня счастья, тоже потребовалось немного.

Я хорошо помню день, когда всё изменилось.

Я вернулся из города с новой книгой и поднялся по лестнице её башни мимо нарисованных на стенах деревьев.

Дочь заплетала косу. Я думал, она привычно протянет мне гребень и попросит о помощи. Однако она посмотрела на меня, как не смотрела никогда – искоса, точно на выбредшего из чащи волка, – и изрекла слова, которых я ждал и боялся:

— Ты говорил, моя мать умерла. Где её могила?

Я не придал значения её любопытству. Оно казалось мне естественным: взрослеющий ребёнок задаётся вопросами, которыми прежде не задавался.

— Далеко. В тех краях, откуда она родом и откуда я пришёл сюда.

— Почему бы нам не побывать на ней?

— Я боюсь, что не смогу защитить тебя за пределами этой башни. – Надеясь пресечь разговор, не доставлявший мне радости, я протянул ей купленный сборник поэм. – Не желаешь взглянуть на свой подарок?

— Защитить от кого? – спросила дочь, скользнув равнодушным взглядом по книге, которым раньше она радовалась больше, чем цветок – дождю засушливым летом. – Что за врагов таких ты нажил, если прячешься от всего света? Чем перед ними провинился?