Создатель злодейки. Том 2 - Sol Leesu Страница 164

Вот это да, как хорошо горит.

И благородные барышни, которые за ним бегали, и близкие друзья часто говорили, что он как кукла без эмоций. Сначала это казалось странным, но потом Аслан признал: в этом что-то есть.

Он никогда по-настоящему ничего к другим не чувствовал. Получить признание от красавицы, которую многие считают идеалом, было тяжело и хлопотно. А когда человек, которого он считал «вроде неплохим», предавал его, он не ощущал злости. Только неприязнь. Поэтому резко обрывал связь.

«Когда же я вообще смогу кого-то полюбить?»

Агапе, эрос, филиа – что угодно.

Смогу ли я вообще когда-нибудь узнать, что такое любовь? Я даже родителям не говорю, что люблю их. Так какой вообще смысл?

«Лучше поработаю…»

Аслан вычеркнул слово «любовь» из текста и начал заново писать письмо.

И вдруг, совершенно вне места и времени, он вспомнил, что Айла с нетерпением ждет следующую книгу Линте.

Немного помедлив, он взял чистый лист, поднял перо, опустил… и снова замер.

«Думаю, письмо для нее не станет проблемой?»

Ведь Айла думала, что Аслан и Линте хорошие друзья.

Стоило только так подумать, как перо уже тихо заскрипело по бумаге. Писать ответы на письма читателей он привык и думал, что на этот раз все будет легко, но, как только представил, что адресат Айла, все тут же стало каким-то неловким и трудным.

Рука сама вывела:

«Где-то к следующему году я вернусь с новым произведением».

На самом деле он не мог позволить себе роскошь говорить о следующем произведении. Обязанности и ответственность становились все тяжелее, работа накапливалась день ото дня, а рука тем временем без спроса брала и оставляла на бумаге подобные обещания.

Он вспомнил лицо Айлы, когда она чуть не прыгала от радости от одной-единственной книги с автографом. Аслан мог представить, как оно зальется слезами, если Айла получит письмо, в котором ей сообщат, что Линте больше не сможет писать.

Хотелось, чтобы его единственная сестра была счастлива.

* * *

— Хм…

Василий фыркнул и почесал шею. Затем провел рукой по гладкому лицу без единого шрама, ладонью по груди и помял руки и ноги.

Все целое, все на месте, а внутри все равно саднит, чешется, ломит.

— Значит, всем так больно?

В детстве из-за побочных эффектов неправильно введенных Линдой лекарств Василий был почти невосприимчив к боли.

Но сейчас ему было больно. Рвет, режет, крошит… Афтершоки детских воспоминаний возвращалось слишком резко.

— Линда когда-то сказал мне, что это и есть кара человечества.

К несчастью, рядом не нашлось никого, кто поправил бы: не «кара человечества», а «карма» – причинно-следственная расплата.

— Наверное, Линда сейчас тоже ее получил, да?

Стоя один-одинешенек на лестничном пролете, Василий резко поднял голову. Он заговорил с марионеткой-копиркой, которая кружила над его макушкой.

— Было как-то, что я убил жреца… Но перед смертью он мне сказал: «Сколько же ты накопил грехов?»

Василий вспомнил, что высокочтимый жрец, которого уважали и боготворили все верующие, даже не дрогнул, когда понял, что к нему пришел убийца. Он все так же стоял на коленях перед статуей Резерв, сложив руки в молитве.

— Тогда я ему ответил: «Не знаю, что такое грех, но я убил так много людей, что уже и не помню, кого именно. Мне просто говорили, и я всех подряд убивал. И тебя сейчас убью!»