Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 165

— Я всё ещё злюсь, - сказала я.

— Хорошо.

— Я не знаю, прощу ли.

— И не надо знать сейчас.

— Я скучала.

Он закрыл глаза. Его фигура дрогнула сильнее.

— Я тоже.

— Это ничего не исправляет.

— Нет.

— Но это правда.

— Да.

Я сделала шаг и обняла его.

Или то, что от него осталось.

Руки прошли не сквозь пустоту. Не совсем. Я почувствовала тепло, очень слабое, как остывающая чашка. Запах бумаги, табака, чая. Он положил ладонь мне на голову, как когда я была маленькой. На секунду. Всего на секунду. И этой секунды оказалось слишком много и слишком мало одновременно.

— Не теряйся больше, - прошептала я.

— Теперь некуда, - ответил он.

И исчез.

Кухня погасла.

Дверь за нами распахнулась сама, выбрасывая нас обратно в каменный коридор. Я едва удержалась на ногах. Громов подхватил меня за плечо, но легко, не забирая вес полностью. Павел Игоревич стоял с золотым ключом в руках и лицом человека, которому только что доверили взорвать юридическую основу ада. Лука первым пришёл в себя.

— Время!

Таймер у Павла мигал.

— Окно закончилось три минуты назад.

— Бежим, - сказал Орлов.

Из правого прохода, того самого, по которому мы не пошли, донёсся серебряный смех Мертина.

— Лиса, - позвал он. - Что ты натворила?

Я повернулась.

Громов удержал меня взглядом.

— Не отвечай.

Я улыбнулась. Странно, устало, но с таким удовольствием, что даже страх отступил.

— А я и не собиралась.

Мы побежали.

Позади архив завыл. Но теперь в его вое было не торжество, а потеря. Что-то огромное, тщательно спрятанное, выстроенное десятилетиями, только что исчезло из чужих рук. Не украдено нами. Не присвоено. Просто перестало быть добычей. И Мертин это понял.

Серебряные нити ударили по стенам канала, но Лука бросил диск, Орлов выстрелил, Павел неожиданно приложил золотой ключ к панели на развилке, и весь проход вспыхнул бюровским синим светом, смешанным с отцовским золотом. Дверь впереди открылась, хотя её там секунду назад не было.

— Я понял! - крикнул Павел почти истерически.

— Потом расскажете! - крикнула я.

Громов шёл последним. Я чувствовала, как его зверь держит хвост погони, не даёт серебру коснуться нас. Рана снова болела. Через связь боль шла глухими ударами, но он держался. Я обернулась всего один раз. В темноте за ним, далеко, мелькнули серебряные глаза.

Мертин больше не улыбался.

— Это не конец, Елизавета! - крикнул он.

Я не ответила.

Потому что дверь не открывают тем, кто зовёт чужим именем.

Мы вылетели из насосной станции на серый утренний воздух, когда где-то в городе начиналась обычная жизнь. Машины. Птицы. Мокрый асфальт. Сигнал далёкого автобуса. Орлов захлопнул дверь, Лука заблокировал панель, Павел Игоревич прижал к груди золотой ключ, как новорождённого юридического демона. Громов вышел последним и опёрся рукой о стену. Я сразу оказалась рядом.

— Рана? - спросила я.

— Потом.

— Нет.

Он посмотрел на меня. Усталый, бледный, злой, живой.

— Да. Рана.

— Учитесь.

— У тебя.

Я хотела сказать что-нибудь колкое, но не смогла. Потому что внутри, там, где всё ещё стояла кухонная память, отец окончательно ушёл. И вместе с ним ушло что-то ещё. Не боль. Боль осталась. Не злость. Она тоже. Но исчезла надежда на живого отца за дверью. Вместо неё появилось другое: знание, что он был мёртв, ошибался, боялся, любил, оставил мне выбор и ушёл после того, как я выбрала не знать чужие связи.