Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко Страница 167

Разговор плавно перешёл на другое. Пили чай, вспоминали детей, смешные случаи в приюте. Но потом, как это часто бывает в часы откровенности, Лавринов вдруг наклонился вперёд, облокотился на стол и спросил:

— Но, признаюсь, всё равно не понимаю… Как вам это удалось, Григорий Александрович? — в его голосе прозвучала искренняя, почти детская любознательность.

Я замерла, сжимая чашку обеими руками.

Григорий опустил взгляд. Казалось, он собирался с мыслями, обдумывал — говорить или промолчать.

Глубоко вздохнул.

— Видите ли… — начал он негромко. — Моё положение несколько… весомее, чем кажется.

Я следила за ним с замиранием сердца. Признается ли он? Сейчас? Здесь?

И он признался.

— Я не просто человек без рода и племени, как вам казалось. На самом деле… я — племянник князя Яромира…

Повисла тишина. Густая, тяжёлая, ошеломляющая.

Доктор Лавринов моргнул, очевидно услышав нечто невероятное.

— Что?! — наконец выдохнул он. — Так мы же с вами… так вы же… да как такое может быть?! Вы же простой парень! Вы… вы… вы же, извините, штаны-то какие носите! — он всплеснул руками.

Я не выдержала и прыснула в кулак от смеха.

Григорий, всё ещё смущённый, покраснел, но улыбнулся.

— Да, — сказал он, почесав затылок. — Это правда. Одежда у меня простая, привычки тоже. Я никогда не стремился блистать в обществе… Это было моё решение. Жить по-другому. Подальше от балов и интриг.

Доктор смотрел на него, широко раскрыв глаза, потом хлопнул ладонью по столу.

— Да это ж надо! — воскликнул он с каким-то детским восхищением. — Вот так сюрприз! Я думал, вы сын зажиточного торговца какого-нибудь или, в крайнем случае, мелкопоместного дворянина. А тут — княжеская кровь!

Он расхохотался, искренне, заразительно, так что я не удержалась и засмеялась вместе с ним.

Смех прокатился по кухне, пронёсся под потолком и растаял в тёплой ламповой тишине.

Я смотрела на них — на строгого доктора с усталым лицом, на Григория с его смущённой, но счастливой улыбкой — и почувствовала вдруг, как радость захлестнула меня целиком. Это были мои люди. Моя новая семья. Те, кто был рядом не из долга, не по приказу — а по любви.

Мне не нужно было больше воевать и отстаивать свои права. Всё плохое осталось позади.

Я дома.

Я среди тех, кто любит меня и кого люблю я.

Подняв чашку, я улыбнулась и тихо сказала:

— За нас.

Григорий кивнул, его глаза сверкнули.

— За нас, — повторил он.

И доктор Лавринов, всё ещё посмеиваясь, поднял свою чашку:

— За новых друзей. За настоящую семью.

И в тот вечер мне казалось, что нет на свете ни одной беды, которую мы вместе не сможем преодолеть.

* * *

Григорий уехал поздно ночью, оставив после себя ощущение тепла и заботы. Я осталась ночевать в приюте, среди родных стен, под бормотание спящих детей и слабый скрип половиц.

Утром, когда первый тусклый свет пробился сквозь окна, я уже была на ногах. Мне предстояло последнее дело — вернуться в поместье Александра, забрать свои вещи и объявить о разводе.

Дорога показалась бесконечной. Карета медленно катилась по влажной мостовой, и на сердце с каждой минутой становилось всё тяжелее.

Когда я ступила на крыльцо дома, в котором ещё недавно жила, меня сразу окутала странная атмосфера. В поместье царила холодная, глухая тишина. Слуг нигде не было видно. Казалось, сам воздух здесь сгустился от неясной тревоги. Шторы были задёрнуты, ковры приглушали шаги, а из дальних комнат не доносилось ни звука.