Опер КГБ СССР. Объект "Атом" - Дмитрий Штиль Страница 19

На следующий день я пошел туда, куда в этом времени идут, когда нужно сделать то, чего по инструкции быть не должно. Не в официальный «Металлоремонт» и не в «Дом быта». Там сидят люди на окладе, у них журнал заказов, квитанции и слишком длинные языки. Мне нужен был «дядя Вася». Таких мастеров передают из рук в руки, как тайное знание. Гаражи на окраине, запах мазута, перегара и каленой стали. Вася оказался классическим персонажем эпохи застоя: руки черные от металла, глаза — водянистые, но умные и осторожные. Взгляд человека, который привык оценивать не одежду, а платежеспособность и степень риска.

Он посмотрел на меня, потом на пластилиновый слепок, который я выложил на верстак, и сделал вид, что видит просто кусок пластилина.

— Это что?

— Ключ, — сказал я ровно. — От бабушкиного сундука. Потерял. Дома скандал, бабушка плачет. Нужно к утру.

Он прищурился, вытер руки ветошью.

— «Сундук», говоришь… — буркнул он, разглядывая оттиск. — Интересный у твоей бабушки сундук. Сейфовый, сувальдный. Двухбородочный.

Я не повысил голоса. И не улыбнулся.

— Ты не интересуйся конструкцией сундука, мастер. Ты геометрией интересуйся.

Он помолчал. Потом его взгляд скользнул по моему лицу, по манере держать плечи, по тому, как я стою — не как проситель, а как человек, за которым стоит право силы. Вася умел считывать такие сигналы без удостоверений. Я положил на замасленный верстак то, что в 1981 году работало надежнее любых мандатов: бутылку «Столичной» (с «винтом») и аккуратно свернутую трешку.

— Сделаешь к утру — твое. Не сделаешь — забудем, что виделись. А если кому-то расскажешь… — я сделал паузу.

Он вздохнул. Тяжело, обреченно. Как человек, понявший: выбор был иллюзией.

— Приходи в семь, — сказал он коротко. — Если болванку найду.

«Если найду» в его голосе означало не сомнение в запасах латуни. А сомнение в том, выберется ли он из этого сухим.

Утром дубликат лежал в моей ладони. Грубоватый, со следами напильника, но профиль был выведен точно. Латунь холодила кожу. Я сунул его в карман и почувствовал, как металл тянет ткань вниз. Ключ весил грамм двадцать, не больше. Но ощущался как заряженный пистолет. Дальше нужен был оперативный простор. Ночь. На Лубянке ночью не пусто — Комитет не спит никогда. Но в свете луны у нее закрываются тысячи лишних глаз. Меньше беготни, меньше «зайдите на минуту», меньше случайных свидетелей в коридорах.

Я нашел график дежурств у секретарей. Висел он открыто — для тех, кто живет по режиму. Сергей, тот самый молодой опер, стоял в графике на сегодня. Выглядел он уставшим и дерганым: круги под глазами, взгляд бегает. Дома явно проблемы. Я подошел к нему в курилке, как бы между делом.

— Серега, ты чего такой смурной? Случилось чего?

Он затянулся, скривился:

— Да у дочки день рождения завтра… А я с этой текучкой подарок не купил, «Детский мир уже закрыт», жена пилит, теща приезжает… А мне в ночь. Хоть вешайся.

Я выдержал паузу. Сделал вид, что сочувствую.

— Слушай… — сказал я задумчиво. — Давай махнемся? Он замер с сигаретой у рта. Я за тебя сегодня в ночь выйду, а ты потом за меня, когда скалькулируем. Мне все равно… — я пожал плечами, включая режим «дружелюбного ботаника». — Мне бы сейчас в работу вникнуть, в приказах посидеть спокойно. Ночью тише, никто не дергает, а ты к семье успеешь.