Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер Страница 2

Я взяла ножницы. Холодный металл коснулся шеи. Рука дрогнула лишь на мгновение. Чик. Звук был резким, неприятным, словно рвалась ткань. Тяжелая прядь упала на пол, свернувшись черной змеей.

Чик. Чик. С каждым движением ножниц я отрезала от себя прошлое. Отрезала покорность, отрезала ожидание чуда, которое никогда не придет. Когда я закончила, волосы едва касались мочек ушей, торча неровными вихрами. Теперь в зеркале отражался нескладный, тощий юноша с слишком тонкими чертами лица.

Я туго перетянула грудь полосой льняной ткани. Дышать стало тяжелее, ребра заныли, но силуэт стал плоским. В широкой рубахе никто не заподозрит неладное, пока не подойдет слишком близко.

— Прощай, Лин Вань, — сказала я своему отражению. — Здравствуй, Лин И.

Лин И. Простота. Единица. Начало всего. Имя, лишенное женской мягкости.

Я собрала инструменты в заплечный мешок, добавила туда смену белья, флягу с водой и мешочек с сушеными яблоками — всё, что удалось утаить с кухни. Денег у меня не было, только пара медных монет, найденных на дороге месяц назад.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. Это было мне на руку. Собаки будут прятаться в конурах, а стражники у городских ворот дремать под навесами.

Я выскользнула через окно, привычно нащупав ногой выступ в стене. Дерево рамы было влажным и скользким, но пальцы держали крепко. Спрыгнув в мокрую траву, я на мгновение замерла, оглядываясь на дом, где выросла.

Он казался темным зверем, затаившимся во мраке. Я любила этот дом. Я помнила, как отец строил западное крыло, как учил меня выбирать правильные балки, чтобы крыша не просела под тяжестью снега. «Дерево живо, А-Вань, — говорил он, гладя шершавый ствол сосны. — Уважай его, слушай его, и оно будет служить тебе вечно. Сломай его волю — и оно отомстит, обрушившись тебе на голову».

Я поклонилась дому в пояс, касаясь лбом мокрой земли. Благодарность и прощание. А затем развернулась и побежала к задней калитке, прочь от жирной сытости господина Чжу, прочь от своей судьбы, навстречу неизвестности.

* * *

Дорога до столицы заняла десять дней. Десять дней голода, стертых в кровь ног и постоянного страха.

Я старалась держаться обочин, избегая крупных трактов, где могли рыскать люди мачехи или разбойники. Я ночевала в заброшенных сараях, зарываясь в старое сено, чтобы согреться, или под корнями огромных деревьев, прося у них защиты от ветра.

Мир за пределами моего поместья оказался огромным, грязным и равнодушным. Никому не было дела до тощего паренька с мешком за плечами. Крестьяне провожали меня усталыми взглядами, торговцы кричали, чтобы я убирался с дороги, когда их повозки обдавали меня грязью.

Дважды мне пришлось чинить колеса случайным попутчикам за еду. В первый раз это был старик, везущий уголь. У его телеги треснула спица.

— Ты слишком мелок для такой работы, парень, — прокряхтел он, глядя, как я осматриваю колесо.

Я промолчала. Взяла свое долото и кусок крепкого дерева, который нашла в лесу. Руки сами вспомнили движения. Я не просто забила клин, а подогнала его так, чтобы напряжение распределилось равномерно, сняв лишнюю нагрузку с соседних спиц. Старик дал мне две горячие лепешки и посмотрел с уважением.

— У тебя руки мастера, — сказал он, жуя табак. — Куда путь держишь?