Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 22

Лёха потянулся, кости в ответ хрустнули благодарным треском, и он усмехнулся, окончательно выныривая из сна.

— Здравствуй, Свердловск!

Сначала задубевший на морозе экипаж запустили в столовую, где их уже ждал накрытый обед. Лёха, только-только переваривший казанские кулинарные изыски, подошёл уже более ответственно к набиванию организма жирками и углеводами.

Потом последовала торжественная встреча в новом здании аэровокзала, больше похожем на большой сарай с высоким потолком. Словно из-под земли выросла самодельная трибуна. Народ сгрудился, местное начальство, размахивая руками, прокричало привычные лозунги партии, народу и товарищу Сталину, и тут совершенно неожиданно раздался возглас:

— Слово предоставляется геройскому лётчику, помогавшему нашим испанским братьям бить фашистов, товарищу Хренову!

Лёха, только продравший глаза и всё ещё пребывающий в состоянии сонной прострации, машинально шагнул вперёд. Его поставили к деревянному ящику — трибуне — и замерли в ожидании.

Наш герой кашлянул, вытаращил глаза на собравшихся и, понимая, что абсолютно не в курсе, что тут у них за митинг и какой «правильный» текст должен прозвучать, брякнул первое, что пришло в голову:

— Товарищи… э-э… спасибо за такую горячую встречу! — Лёха, ещё не проснувшись окончательно, замялся и первое, что соскочило с его языка: — Мы! Советский народ, наша родная партия и лично товарищ Сталин! Мы, товарищи, — за всё хорошее… против всякой хрени!

Толпа радостно загудела, словно только и ждала этой ахинеи. Хлопки пошли наперегонки. Сперва нестройно, а потом дружно, с подъёмом, будто только что выслушали доклад о великой победе. Лёха воодушевился и ещё минут пять нёс лютый бред про победу коммунизма во всём мире.

— Какие есть вопросы к товарищу геройскому лётчику⁈ — бодро спросил начальник станции ГВФ.

И тут из первого ряда вылез дед в облезлой меховой шапке и громко поинтересовался:

— А правда, что в Испании так жарко, что местные мамзели не носят труселей?

На него зашикали со всех сторон, мол, опять ты со своими приколами!

Лёха моргнул, хотел было сказать, что по этой части у испанок там всё в порядке, но тут влез начальник станции, придавая собранию правильный уклон, и торжественно спросил:

— Расскажите, товарищ лётчик, свой самый геройский подвиг!

Лёха посмотрел на народ, улыбнулся своей самой открытой улыбкой и серьёзно произнёс:

— Самый геройский мой подвиг я совершил тут, в Советском Союзе, — когда я после горячего обеда в Казани всё-таки влез обратно в ледяную кабину нашего транспортного самолёта. Это было гораздо труднее, чем любой бой на истребителе. Да здравствуют труженики гражданского воздушного флота!

Собравшиеся авиационные труженики Урала бешено зааплодировали. С задних рядов раздался свист и крики в стиле «бл**, какой хороший доклад!».

Командир посетовал, что летом они три перегона за день успевают сделать, а зимой темнеет рано — только два. Экипаж проводили в гостиницу авиаторов — здоровенный деревянный сарай с койками и даже с двумя одеялами на каждого.

Выспавшийся Лёха наконец решил проявить хоть какую-то общественную полезность. На предложение порулить на следующем перегоне командир отмахнулся и сказал, обращаясь к штурману:

— Сергеич, дай моряку заняться чем-нибудь полезным, а то сгинет без пользы. Вон, приобщи к своей науке.