Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 23

И вот Лёха, сидя рядом с угрюмым штурманом, старательно выводил в маршрутном журнале свои каракули.

Штурман, прокладывая курс на Омск, краем глаза наблюдал за стараниями своего новоявленного помощника:

— Так… время по каждому маршруту где?

— Вот! Записал! — ответил Лёха, демонстрируя две строчки.

— Теперь пиши: «Итого за день по всем маршрутам». Возьми и просто сложи время.

Лёха начал считать вслух, пальцем ведя по таблице:

— Два часа тридцать минут плюс два часа сорок минут… — он задумался, потом уверенно объявил: — равняется четыре часа семьдесят минут!

Он посмотрел на штурмана с некоторым изумлением — мол, какие-то рекордные цифры получались, но мало ли. Штурман, увлечённый расчётом на логарифмической линейке, невозмутимо кивнул:

— Ты же у нас боевой лётчик! — добавил он с занятым видом. — Так, дальше добавь два раза по десять минут на прогрев моторов. Двадцать минут добавь, в общем.

Лёха забормотал, старательно выводя цифры, и доложил:

— Четыре часа семьдесят минут и ещё двадцать минут… это будет… — он сделал паузу, с надеждой глядя на наставника, — это будет четыре часа и девяносто минут?

Штурман отвлёкся от своей линейки, кивнул ещё раз, но уже с лёгкой усмешкой и сказал почти благожелательно:

— Видишь, просто же! Итого четыре часа и девяносто минут… хотя странно… девяносто минут… — он поднял глаза к потолку и задумался на несколько секунд.

Наступила пауза. Оба новоявленных неевклидовых арифметика с удивлением молча смотрели друг на друга. Лёха первым не выдержал, у него дёрнулся уголок рта, и он начал ржать. Штурман моргнул, перевёл взгляд на давно хохочущего командира и наконец взорвался:

— Бл**ть! Понаберут хрен знает кого в авиацию! Сами считать не умеют и из меня дебила сделали!

Маршрутный лист так и остался гордо сиять каракулями: «четыре часа девяносто минут», с приписанным ниже аккуратным почерком пояснением: «ИТОГО: пять часов тридцать минут».

Декабрь 1937 года. Аэропорты Омска, Новосибирска, Красноярска, Иркутска, Читы….

Дальше для Лёхи полёт окончательно превратился в сплошной калейдоскоп красочных и не очень картинок. Всё смешалось: гул моторов, тряска на взлёте, «мороженный пингвин», жесткая посадка, встреча с местным начальством в полушубках, обязательный обед с непременным митингом.

Наш герой шустро наблатыкался и уже не сомневаясь толкал речь не хуже самого приснопамятного комиссара Кишиненко. Слова вылетали сами собой, приправленные пафосом и иронией, собравшийся около авиационный народ — хлопал, кричал «бл**…», то есть «ура» и, похоже, был искренне доволен.

После очередного такого митинга Лёха, услышал как за тонкой перегородкой очередной начальник станции ГВФ орет в телефонную трубку:

— Фу! Фу! Нихрена не слышно! Иркутск! Алло! К вам летит именной борт Шесть Девять, Восемь, Восемь! Повторяю — борт «туда-сюда» и «две жопы»! Диктую номер борта по буквам: Пётр, Иван, Семён, Яков! С каким-то московским хреном на борту. ДА! Фу! Фу! Когда вы только, бл**ть, связь наладите! Митинг замутите для него! Да не благодари, свои сибиряки, сочтемся!

И стоящие рядом мужики одобрительно кивали, мол, всё верно сказано и код, и даже позывной во время сообщили товарищам.

Потом снова взлёт, снова вибрация моторов, снова «мороженный пингвин» и снова нифига не видно в замерзшее остекление.