Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 40

Глава 9

Известнейший в мире энтимолоджист

Май 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.

Лёха, только что выписавшийся из госпиталя, снова оказался в компании советского начальства — за столом, заставленным графинами, пепельницами и кипами бумаг — восседал сам Дратвин, советник при правительстве Чан Кайши. Остальные советские руководители оккупировали стулья и диваны вокруг.

Китайский вол, имевший неосторожность воспринять Лёхину ласку буквально, оставил на лице попаданца заметную метку. И хотя космическая регенерация опять выручила — рана затянулась и даже кожа уже поджила, — теперь от левого виска и до середины скулы белела чёткая, рваная, как молния, линия. На загорелом лице шрам сиял особенно выразительно — словно намёк на разряд, прошедший по нервам.

Кто-то из новых советских лётчиков попробовал пошутить, назвав его «капитаном Гроза — пи**ц японцам», за что, правда, получил по дружески в ухо.

Заход начальства был неспешным, как будто ни к чему не обязывающим — и потому сразу настораживающим. Рычагов, поправляя подставленный под стакан кипарисовый кружочек, как бы мимоходом бросил:

— Лёша, ты же, вроде, на разных языках говоришь? Про испанский я точно знаю.

Лёха приподнял бровь и чуть склонил голову набок, как заяц, услышавший ружейный щелчок.

— А вы с какой целью интересуетесь, товарищ командир?

— Хренов! Дело есть, а не просто так, — отмахнулся рукой тот. — Надо, потому что.

— Ну, если «не просто так»… — протянул Лёха, — тогда по порядку: на французском — плохо, с акцентом и тоской. Испанский — могу изобразить родным, правда, в духе севильских лавочников и с южным присвистом. Английский — если медленно говорят, то пойму, а если быстро, то вежливо улыбаюсь и машу рукой. Ответить тоже могу, но чаще всего об этом потом сожалею. Китайский — я учу, страдаю, но если надо объясниться, то пальцы в помощь. А если говорить по-честному, то скорее что-то соображаю, чем разговариваю.

Он сделал паузу и потянулся к чашке, как бы подводя черту.

— А японский? — спросил Дратвин с выражением лица, как у человека, бросившего в омут ключ от сейфа.

У Лёхи на лице медленно, как зажигание на старом моторе, проступило выражение благородного ступора.

— Простите? — переспросил он осторожно, будто надеялся, что ослышался.

— Японский, — повторил Дратвин, на этот раз без улыбки.

Лёха поставил чашку обратно, ни разу не отведя взгляда. Потом, сцепив руки в замок, негромко произнёс:

— Бакэяроо, кэцу ни айситэ! — на одном дыхании прорычал Лёха всё, что знал по-японски.

— Это что ещё за хрень? — приподнял бровь Рычагов.