Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 42

На борту пароходика, развалившись в шезлонгах, сидели двое джентльменов — вроде как испанского происхождения, в пробковых шлемах. Надо признать, весьма и весьма подозрительных джентльменов.

— Лёша… — шёпотом спросил один из них, щурясь на реку, — ты с этим жиртрестом о чём вообще говорил?

— Говорила бабушка: слушай, Саша, что тебе учительница говорит, учи языки, внучок! — важно ответил Лёха, поправляя шлем и закуривая трубку, набитую изрядным дерьмецом. — Отсталый ты человек, малокультурный!

Советский воин с хрустом почесал стриженный затылок под шлемом.

— Я — известнейший в мире энтимолоджист! А ты — мой верный бой! — уже в голос ржал предводитель джентльменов.

— Энти… кто? Хорош ржать, командир. А я кто? В глаз дам! — насупился младший джентльмен и привёл убойный аргумент.

— Я — крупнейший в мире специалист по бабочкам! Ну и попутно по культуре исчезающих народов и тибетским напевам. Мы же с тобой теперь джентельмены его Величества, короля Англии.

— Я советский комсомолец, а не какой то джентельмен! — прошипел младший участник совещания.

— Вот и я о том же говорю! Советские комсомольцы бежали из Испании, потом были приняты в Лондоне, лично встречались с лордом чего-то-там, а теперь направляемся с экспедицией в Тибет. Будем спасать тибетского тутового шелкопряда от… ну, от японцев, например. Выберем по обстановке.

Лёха как следует пыхнул трубкой и закашлялся. Утерев слезы он продолжил воспитательный момент:

— А ты… ты чемоданы мои носить умеешь! Поэтому я тебя и взял с собой — ты мужествен, надёжен и туповат.

Хех! — улыбаясь во все тридцать два зуба, старший джентльмен ловко увернулся от замаха младшего.

А всего неделей раньше…

Май 1938 года. Китайская деревня где-то в пригороде Шанхая.

Саша Хватов лежал на жёсткой доске, положенной на два кирпича, и страдал. Вонь от лампы, копоть на потолке, мошки, следы чьего-то недавнего присутствия — всё это составляло интерьер убогой китайской хижины, в которой он оказался после самого хренового полёта в своей жизни.

Их СБ сбросил бомбы и улепётывал что было сил, когда сзади, снизу, метрах в ста, выскочил японский истребитель. Очередь — быстрая, короткая, злая — врезалась в левое крыло. Сразу запахло бензином, а потом и обдало жаром. Повезло, что бак не взорвался, но огонь за крылом тянулся таким весёлым факелом, что время у них теперь измерялось не минутами, даже не секундами, а ударами сердца.

Они с Литвиновым — Васей, ведомым из звена Хренова — прыгнули. Ночью, в темноту, в никуда. Саша успел вырваться, досчитал до трёх, дёрнул кольцо, раскрылся. А дальше — ветер, стропы, земля. Он неловко грохнулся на правую ногу, что-то хрустнуло, и её тут же скрутило болью. Попробовал вскочить — не смог. Посидел, послушал, как где-то далеко бахнуло — видимо, их СБ встретился с землёй. А потом стало совсем тихо.

Нашли его китайцы. Негромкие, шустрые, говорящие на незнакомом языке. Он пытался что-то сказать, они только махали руками и суетились. Отнесли его — несли на руках, как тяжёлый мешок, — в деревню и запрятали в сарай. Сарай — это громко сказано. Скорее, тёмная нора с дверью, низкая, так что только на четвереньках и влезть. Снаружи замаскировали сеном. Внутри — плетёнка под головой и вода в кувшине. На второй день принесли тело Васи. Парашют у него, видно, не раскрылся. Или загорелся в воздухе. Китайцы молча кивали, что-то шептали между собой, потом унесли тело. Где и как похоронили — осталось неизвестно.