Три Ножа и Проклятый Зверь - Екатерина Ферез Страница 47

— Ох, нет, нет, нет! — сдавлено пробормотала Юри, уткнувшись лицом в подушку, а Маришка в ее голове рассмеялась и передразнила: «Ох, да, да, да!»

— И как же это случилось? Когда? Как же я не заметила?

«Давным-давно, Юричка», — ответила Маришка и выпустила три колечка дыма подряд.

— И что же мне теперь делать?

«Ох, Юрик, безответная любовь — это так грустно… Ты уж, пожалуйста, постарайся не превратиться в пену морскую, как в той сказке про хромую дочь рыбака, что полюбила морского царя», — сказала Маришка и растаяла в клубах дыма.

— Мне просто надо дождаться корабль, — прошептала Юри.

Дом Рады постепенно пустел. Несколько засидевшихся гостей собрались на кухне у очага и вели неспешный разговор. С улицы долетали веселые голоса и музыка, но она вскоре стихла. Небо светлело.

Рада провожала последних гостей, но они задержались на пороге, вполголоса заспорив о чем-то напоследок. Откуда-то издали послышались обрывки песни.

Когда весь мир остановился,

захваченный вселенским злом,

Евлампий Третий находился

в сожительстве с козлом!

И вот уже песня звучала ближе. Сон слетел с Юри. Она узнала голос Рема, возмутительно громкий и веселый в этот тихий предрассветный час. Он, немного фальшивя, пел самую непристойную и задорную песню на свете. Песню, за которую папаша Бом когда-то отходил Дима хворостиной до крови, хотя тот всего лишь напел пару строк.

И мир в тревоге и печали

Покорно подчинился злу

И все без умолку страдали,

Но было хорошо козлу!

Рем пел на кариларском. Так что Юри понадеялась — никто не понимает смысла, но потом вспомнила про Раду, знавшую этот язык почти так же хорошо, как родной.

С годами друг мой все растет,

С какой не глянешь стороны.

И у Евлампия живот

Не помещается в штаны.

В парадном зале на портрете

У позолоченных дверей

Евлампий Третий нарисован

Весь в окружении зверей.

Собачка, лошадь, кроль в корзине,

индюк надменный как орел,

Но, представляешь, на картине

Не нарисован был козел!

В припеве вступил нестройный веселый хор. Так, значит, и своих новых друзей успел научить. Хорошо, хоть они не понимают, о чем поют. Но тут куплет повторился снова уже на языке торров.

Раз-два, раз-два, серый козел!

И думай друг мой что угодно

Любовь героя не спасла.

Евлампий Третий в год голодный

Зарезал бедного козла!

Раз-два, раз-два, серый козел!

Раз-два, раз-два, серый козел!

Раз-два, раз-два, серый козел!

(Перевод стихов с кариларского Андрея Фереза)

— Доброй ночи, благородная госпожа тотто Чиста, — услышала Юри заплетающийся голос Лита, — Прощения прошу… от сердца примите чарочку вина из Торргана!

— А… так это крепленым торрганским вы его так напоили… — проворчала Рада.

— Не очень-то я и пьян, бабуля! — сказал Рем, — Просто счастлив! Хочу вас расцеловать, подойдите поближе.

— Благодарю, любезные торры, что привели моего внука, — сказала Рада, — Доброй вам ночи!

— И вам доброй ночи, тотто Рада! Тотто Ремуш, будь здоров! Может чарочку на прощание?

— Хватит с него чарочек. Прощайте, прощайте! И где ты подевал рубашку, бесстыжий! Юри, иди сюда, помоги мне! Я же слышу, что ты не спишь, маленькая негодяйка!

Юри едва смогла удержаться от хохота при виде пьяного Рема. Он действительно где-то потерял рубаху, зато на голове у него красовался пышный венок из дубовых листьев, а на шее висели в три ряда длинные бусы из разноцветных камушков и ракушек. На левой щеке алела царапина, а шальные глаза блестели. Рада толкала его в комнату, но он упирался и пытался расцеловать ее.