1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 48

Две недели я не позволял себе вспоминать это. Потому что были другие заботы. Хагенхорн, Восс, Дюбуа, контракты, проценты, расклады. Было не до серег. Но сегодня утром, лёжа в своей постели и глядя в потолок, я вдруг понял — а почему, собственно, нет?

Я встал, оделся, вышел из дома. Солнце уже поднялось, туман рассеялся, канал блестел как зеркало. Я пошёл по набережной, потом свернул на Вармёстрат. Лавка была на месте. Маленькая, незаметная, с тёмной витриной. Я постоял перед ней, разглядывая серьги. Они лежали там же, на чёрном бархате, те же самые — серебряные, с жемчугом. Я смотрел на них и пытался вспомнить точно, как она на них смотрела. Пять секунд. Чуть склонённая голова. Палец по стеклу.

Я толкнул дверь. Внутри пахло воском, деревом и богатством. Тяжёлый, сладковатый запах дорогих вещей. За прилавком стоял старик в чёрном камзоле, в ермолке, с лупой на кожаном ремешке, свисающей на грудь. Он посмотрел на меня поверх очков, оценил одежду, осанку, выражение моего лица.

— Чем могу служить, местер?

Я показал на витрину.

— Серьги. С жемчугом. Которые в окне.

Старик кивнул, вышел из-за прилавка, открыл витрину сзади, достал бархатную подушечку с серьгами. Положил передо мной.

— Отличная работа, местер. Антверпенское серебро, жемчуг с острова Борнео. Ручная работа, очень тонкая. Таких во всём Амстердаме не больше трёх пар.

Я взял одну серьгу, покрутил в пальцах. Лёгкая, изящная. Жемчужина была не идеально круглая, чуть вытянутая, каплей. От этого она казалась живой.

— Сколько?

— Сто двадцать гульденов, местер. Это дешевле, чем они стоят на самом деле, но я давно их продаю, и хозяйка устала ждать.

Я усмехнулся. Хозяйка. Конечно. В каждой лавке есть своя история.

— Хозяйка устала ждать уже года два, я думаю.

Старик развёл руками.

— Местер понимает толк в торговле. Сто десять, и они ваши. Больше уступить не могу.

Я посмотрел на серьги. На жемчуг, на серебро, на тонкую работу. Представил, как они будут смотреться в ушах Катарины. Как она повернёт голову, и они качнутся, поймают свет.

— Беру, — сказал я.

Старик даже не удивился. Такие, как я, приходят и берут, когда решили. Он аккуратно завернул серьги в мягкую ткань, положил в деревянную шкатулку, обвязал бечёвкой. Я отсчитал восемьдесят гульденов — четыре золотых и остальные серебром. Он проверил каждый, кивнул.

— Для супруги? — спросил он, протягивая шкатулку.

— Да, — ответил я.

Он улыбнулся понимающе.

— Повезло ей с мужем.

Я вышел из лавки, зажав шкатулку под мышкой. На улице было солнечно, шумно, пахло рыбой и смолой. Обычный амстердамский день.

Я пошёл к Катарине. Дверь открыла служанка — та самая пожилая женщина в глухом чёрном капоре. Она посмотрела на меня, на шкатулку, снова на меня.

— Местер де Монферра, — сказала она без вопроса. — Мефру дома. Проходите.

Я прошёл в гостиную. Катарина сидела за столом, как всегда, с книгой. Увидев меня, она отложила её и улыбнулась.

— Бертран. Ты сегодня рано.

— Хотел тебя увидеть, — сказал я.

Я подошёл к столу, поставил шкатулку перед ней.

— Это тебе.

Она посмотрела на шкатулку, потом на меня.

— Что это?

— Открой.

Она развязала бечёвку, подняла крышку. Увидела ткань, развернула. Серьги лежали на белом полотне, лёгкие, изящные, с жемчугом, ловящим свет из окна. Она замерла. Я смотрел на её лицо. Оно не изменилось. Ни удивления, ни восторга, ни смущения. Она просто смотрела на серьги, и я не мог прочитать, что у неё в голове. Пять секунд. Десять.