Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 56

Глава 12

Автомат перекоса

Середина мая 1938 года. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Злой как сволочь — нет, хуже. Гораздо хуже своей жены в момент самого лютого приступа, капитан Такадзаки вёл свой покалеченный корабль в Японию. «Рюдзё» шёл медленно, качаясь, словно старый пьяный матрос, потерявший равновесие, но упорно стремившийся к цели. Волны лениво шлёпали о борт, а Такадзаки стоял, вцепившись в перила, и мрачно думал о чести, долге и ножах с коротким клинком.

Он возвращался с позором. С настоящим, неприкрытым, совершеннейшим позором — того сорта, после которого в приличном обществе не остаются в живых. Его корабль, нелюбимый, но выстраданный, словно назло, решил отомстить своему капитану.

Пока Такадзаки и все офицеры стояли на мостике, наблюдая за воздушным цирком — хаотичной свалкой японских и китайских самолётов, пытаясь организовать взлёт истребителей, — с левого, обращённого к морю борта, где наблюдения почти не вели, подкрался двухмоторный русский бомбардировщик и всадил в его «Рюдзё» две бомбы.

Две! Прямо как в плохом сне.

Одна взорвалась точно над полётной палубой, сметя за борт несколько готовых к вылету самолётов и сумев поджечь разлившийся бензин. Пожар, впрочем, быстро потушили — японская дисциплина и пожарные расчёты сработали чётко и самоотверженно. Но вторая… вот она и стала настоящим ударом судьбы.

Вторая бомба пробила борт и взорвалась рядом с шахтой основного, носового самолётоподъёмника. Взрыв перекосил механизм, заклинив его насмерть между «здесь» и «там». Ни поднять, ни опустить. На палубе остались шесть самолётов перед разверзшимся люком без возможности взлететь, в ангаре — ещё больше тридцати, и теперь они жили каждый в своём аду.

«Рюдзё» больше не был авианосцем. Он стал просто очень дорогим транспортом самолётов с запахом гари и железа, тащившимся малым ходом в Йокосуку, как побитая собака.

Такадзаки стоял, не моргая, глядя вперёд, и думал:

— Если б я был честным самураем, я бы уже вскрыл себе кишки.

Потом выдохнул, поправил фуражку и добавил мысленно, обращаясь непонятно к кому:

— Но сперва надо отомстить этим уродам.

Середина мая 1938 года. Отдел винтокрылых аппаратов ЦАГИ, в районе улицы Радио, город Москва.

Борис Николаевич Юрьев, сорокадевятилетний руководитель Отдела винтокрылых аппаратов ЦАГИ, сидел за своим заваленным бумагами столом и в изумлении рассматривал пару листков, переданных ему через третьи руки. И надо признать — было от чего.

На первом листке — схематичный набросок, выполненный карандашом на жёлтоватой бумаге, но с полным пониманием дела. Кабина, хвостовая балка, рулевой винт, и главное — в центре сверху схематичный узел, где всё сходилось: нарисованный механизм управления несущим винтом. Его сердце ёкнуло — автомат перекоса. Его автомат перекоса! ЕГО! Придуманный ещё до революции, запатентованный сначала в Российской империи и даже подтверждённый советским ведомством, где ему пришлось лично добиваться каждой подписи.