Опер КГБ СССР. Объект "Атом" - Дмитрий Штиль Страница 81

— Режь! — командовал старший группы досмотра.

Ножи бойцов срезали пуговицы на дорогом финском пальто.

Вжик. Пиджак.

Вжик. Рубашка.

Пуговицы брызнули в разные стороны.

Толмачев замычал, пытаясь сжаться в комок. Его трясло. То ли от шока, то ли от холода. Через тридцать секунд он лежал на снегу в одной майке и кальсонах. Жалкий, синий, раздавленный.

Боец в маске быстро ощупывал швы одежды, брошенной рядом.

— Есть! — крикнул он.

Он поднял руку. В перчатке была зажата ручка. Обычный, с виду, золотистый «Паркер».

Боец передал её мне. Я взял ручку. Она была теплой. Толмачев грел её у сердца. Открутил колпачок. Там, где должен быть стержень, виднелся контейнер из темного стекла. Маленькая ампула с мутной жидкостью.

Я поднял глаза на Серова. Юрий Петрович стоял бледный, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.

— Есть контакт, — хрипло сказал я. — Цианид. Или модифицированный яд кураре.

Я повернулся к «Булату». Командир спецгруппы смотрел на ампулу. Потом перевел взгляд на дрожащего в снегу Толмачева. Потом на меня.

В его глазах исчезла снисходительность.

— Грамотно, — кивнул он. — Если бы начали документы проверять — он бы уже отъехал.

«Булат» протянул мне руку. Жестко пожал.

— Был не прав, опер. Уважаю. Чуйка у тебя звериная.

Серов подошел к лежащему предателю. Наклонился.

— Ну что, Анатолий Вадимович, — тихо сказал он. — Холодно? Ничего. В аду жарче будет.

Он махнул рукой.

— Грузите. И грелку ему дайте. Он нам живой нужен.

Бойцы подхватили обмякшее тело, завернули в шерстяное одеяло и закинули в заднюю дверь «Рафика», как бревно. Дверь хлопнула. Этот звук поставил точку.

Мы стояли на пустой трассе. Ветер гонял по асфальту обрывки финского пальто и синтепон.

— Всё, — выдохнул Серов. Он достал сигарету, но прикурить не смог — руки дрожали. — Взяли.

Я щелкнул своей зажигалкой, поднося огонь шефу.

— Это еще не всё, Юрий Петрович, — сказал я, глядя на удаляющиеся габаритные огни «Рафика». — Теперь самое сложное. Расколоть его.

— Расколем, — Серов глубоко затянулся, возвращая самообладание. — После такого приема он не то что маму родную продаст, он Андропову стихи писать начнет.

— Поехали, — скомандовал «Булат». — Сворачиваем цирк. Через десять минут здесь пойдут гражданские.

Мы сели в машину. Тепло салона ударило в лицо, и только тут я почувствовал, как меня колотит отходняк. Рука, сжимавшая «Паркер» с ядом, затекла. Я аккуратно, как величайшую драгоценность, убрал ручку в спецконтейнер.

Мышеловка захлопнулась.

Мышь жива.

Но теперь она принадлежит нам. Целиком. Вместе с потрохами и секретами.

Отдел КГБ, в допросной не было окон. Только стены, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской, привинченный к полу стол и табурет. Лампа под потолком гудела, как рассерженный шмель, выжигая сетчатку.

Толмачев сидел прямо. Его уже не трясло. Шок первой минуты прошел, уступив место холодному, могильному спокойствию обреченного. Он понимал: игры кончились. Перед ним на столе лежал «Паркер» с ампулой.

Мы с Серовым вошли без стука. Майор бросил на стол папку. Звук удара бумаги о дерево прозвучал как выстрел.

— Статья 64, пункт «а», — сухо произнес Серов, садясь напротив. — Измена Родине. Расстрел.

Он достал сигарету, не спеша закурил.

— Единственное, что ты можешь сейчас выторговать, Анатолий — это смерть без мучений. И то, что твоего сына не сгноят в лагерях, а просто вышвырнут из института.