Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 88

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Эсминец ВМС Японии «Сараюки» шёл сквозь ночь полным ходом, форштевень резал чёрную воду, оставляя за собой переливающуюся пену, когда вдруг под кормой что-то гулко рвануло, будто корпус наскочил на каменную глыбу. Палуба содрогнулась, корма подпрыгнула, и через миг весь корабль затрясся в бешеной дрожи.

Снизу донёсся оглушительный скрежет — винт зацепил нечто тяжёлое, металлическое. В машинном отделении всё пошло раздрай. Валы стали бешено биться, стрелки давления мигом подпрыгнули в красную зону, с полок попадали инструменты, люди схватились за переборки, кто-то закричал.

По кубрикам матросов и каютам офицеров прошла ударная волна, сбросив на палубу отдыхающую смену. Лампы, любые не закрепленные предметы, всё зазвенело.

Через пять секунд страшный лязг превратился в адский вой — вал погнуло. Турбина пошла вразнос, взвыла так, будто у корабля вырвали душу. Машинисты в панике дёргали рычаги, закрывали подачу пара, кто-то истошно орал, перекрикивая грохот.

Корабль мгновенно дёрнуло вправо, скорость стала резко упадать, руль перестал слушаться и эсминец покатился в неуправляемой циркуляции. Под кормой в воде замелькали клоки белой пены, винт видимо потерял лопасть, вал изогнуло, и теперь каждая вибрация отдавалась в зубах, в костях, в самых переборках.

— Что за чёрт⁈ — орал дежурный механик, хватаясь за ручки управления турбиной. — Винт сорвало!

Начало марта 1938 года. Особняк губернатора провинции Хубэя в городе Ханькоу .

После налёта на Тайвань и фейерверка в Нагасаки по всему Китаю ходили разговоры только об одном — «советские лётчики». Газеты, слухи, пересуды на базаре — всё крутилось вокруг их дерзкой вылазки.

На следующий день, сразу после обеда, Лёху выцепил Рычагов.

— У китайцев только и разговоров что о налёте, — сказал он, похлопав товарища по плечу. — Кстати, звонили от генерал-губернатора. В нашу честь завтра банкет. Так что давай-ка, Лёха, гладь парадную форму и фуру не забудь!

— Паша, у меня она чёрная! И только пилотка! — развёл руками Лёха. — Буду как чёрная ворона.

— Ну и ладно! Главное, заряди свою княжну отгладить! И главное, не сильно ругайся за столом, а то у твоей княжны, уж сильно специфический набор выражений, как из самого разбойного района. Ты как зарядишь по незнанию по-китайски так они пузырями потом исходят, — усмехнулся Рычагов.

Поздравить добровольцев приехала сама Сун Мэйлин — жена Чан Кайши. Про неё говорили, что она может назначать и смещать генералов, вручать ордена, а своего брата-миллионера посадила на закупки самолётов. Китайская политика всегда шла рука об руку с хорошим семейным бизнесом — и в этом она мало чем отличалась от памятной нашему герою российской.

Сун Мэйлин была младшей сестрой вдовы Сунь Ятсена. Американское образование, несколько европейских языков, безупречные манеры. Вошла в зал стройная, элегантная, в сопровождении небольшой свиты, и сразу приковала к себе все взгляды.

Лёху, как известного аса, усадили за стол с советскими лётчиками, прямо по диагонали от неё. С другой стороны расположился главный военный советник Дратвин, Жигарев, сам Рычагов, китайские командующие и губернатор Ханькоу. Остальные советские лётчики, штурманы и стрелки расселись двумя столами ниже.