Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 89

Первый тост Сун Мэйлин произнесла за советских авиаторов-добровольцев, за их дерзкий налёт. Голос её звучал мягко, но каждое слово отзывалось по залу как команда. Потом она негромко прибавила — «и за порт». И тут же сообщила, что в Японии сместили губернатора Тайваня, под суд отдали начальника базы в Нагасаки, а комендант авиабазы покончил с собой.

Когда банкет достиг пика, официанты в чёрных фраках внесли огромный торт. На белой глазури цветным кремом сияла надпись по-русски: «В честь РККА. Лётчикам-добровольцам».

— Ну вот, а морфлот опять мимо кассы, — расстроенно подумал наш товарищ, щеголяя черной униформой с тремя орденами.

Надо сказать, что в обычной жизни Лёха не выпячил свои достижения и даже большинство советских товарищей было не в курсе его наград.

— Ого! Ленин! Две Звезды! Не ничего говорил, ну ты и тихушник, Хренов! — Рытов с изумлением разглядывал Лёхин иконостасом в фойе губернаторского дома. — Ленин за что?

— Да вот, убедил Семёна Михайловича, что мои ишаки лучше его лошадей… — притворно смущаясь и отводя глаза, сделал максимально одухотворённую морду наш попаданец.

Рычагов хохотнул и тихонько добавил, совсем добивая комиссара:

— Он еще и Герой, Семен Федорович!

Сун Мэйлин вручала подарки и награды каждому участнику налёта. Лёхе достался большой конверт. Он приподнял бровь, заглянул внутрь — ему радостно подмигнула толстая пачка денег.

— Ого, какая хорошая китайская традиция! — радостно поделился он своей радостью со стоящим рядом Рычаговым. — Прям как родным домом повеяло из будущего… Откат за хорошую работу! — негромко усмехнулся вслух.

Рытов и Жигарев, сидевшие неподалёку, посмотрели на него осуждающе. Лёха лишь пожал плечами в ответ. В его глазах мир давно разделился на тех, кто просто берёт, и тех, кто делает вид, что не берёт, хотя берёт, но в гораздо больших объемах.

— Не обижай человека рублем! — продекларировал наш прохиндей стоявшим рядом советским товарищам, — Дай ему трёшник!

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Группу морских диверсантов, весело куривших на корме и отпускавших сальные шуточки про «этих салаг с эсминца», удар разметал по палубе так, что папиросы разлетелись в стороны, как искры. Один ухватился за леер, другой прокатился по настилу и едва не снес третьего за собой. Крики слились с гулом, а потом всё стихло — только визг металла из-под кормы и бешеная дрожь под ногами.

«Кайгун Чуса», капитан второго ранга Сэкиси, командир разведчиков, свесился за борт, сжав леер белыми пальцами. Он не верил своим глазам: из вспененной воды медленно всплыл и качнулся на волне здоровенный цилиндр — ровный, блестящий, с обрубленным краем. В стороны торчали рваные клочья металла, а красными буквами по-русски было выведено:

«ВАП-500. ОГНЕ…ОПА…»

Сорокалетний командир военно-морских диверсантов капитан второго ранга Сэкиси замер, поражённый в самое сердце. Когда-то, в далёком 1918 году, ещё кандидатом в младшие лейтенанты, он проходил службу в экспедиционном корпусе флота во Владивостоке и кое-как выучил этот дикий и варварский язык. И теперь слова всплыли в голове сами собой.

— «Огне… опа…» — пробормотал он, ощущая, как сердце холодеет.

Цилиндр ещё на миг застыл напротив его лица — мёртвая стальная рыба с варварской надписью — и, словно нарочно, качнулся в сторону корабля. Потом его накрыла волна, и он исчез в пучине, оставив после себя лишь радужное пятно и полосы пузырей.