Соткана солью - Полина Раевская Страница 111

— Убери руки, мне больно! – шиплю кошкой и показательно дергаюсь, пока ребрами не проезжаюсь о край перил. Это действительно больно, и я невольно всхлипываю.

— А мне приятно? – повысив голос, парирует Красавин, но выпускает из своих стальных тисков, позволяя разогнуться. А меня такое зло берет. Развернувшись, на эмоциях, даже не вспомнив о былых ошибках, взмахиваю рукой, чтобы выплеснуть все накопившееся негодование, но сталкиваюсь с жестким блоком, от которого руку от запястья до локтя прошивает кипятком боли.

Ахнув, хватаюсь за запястье и с едва сдерживаемыми слезами начинаю баюкать.

— Блядь! – сокрушенно выдыхает Богдан и тянется к моей руке. – Дай посмотрю, сильно больно?

— Пошел ты! Уберись! – чуть ли не рычу, отталкивая его от себя.

— Я не специально, это просто по привы…

— Да-да, по привычке! А дальше что? По привычке ударишь меня? – срываюсь окончательно. Мне больно, обидно. Я унижена и чувствую себя обманутой.

— Я никогда не ударю женщину! – цедит Красавин, но меня уже несет.

— Ты только что схватил меня за волосы! – чеканю, задыхаясь от прожигающей насквозь злости и сама не понимаю, как бросаю едко. – Что, папашкин пример все-таки заразителен?

Богдан бледнеет, вскидывает ошеломленный взгляд, открывает рот, но тут же закрывает, стискивая зубы и тяжело сглатывая. Он смотрит на меня пристально, с чем-то таким жгучим, пронзительным на дне горечавковых глаз, что я не выдерживаю, отвожу свой и жалею, безумно жалею, что не смогла удержать язык, ударив по больному. И как-то враз буря в груди стихает.

Ревность эта проклятая, злость, обида – все. Все становится неважным, только его молчаливая боль и потухшие, разочарованные глаза.

И так мне делается тошно, так невыносимо от самой себя. Хочу извиниться, все рассказать, но слова комом встают в горле.

Глаза в глаза, я тону, захлебываюсь в горькой, но почти уже родной синеве, и вдруг понимаю, никто никогда на меня не смотрел так – с какой-то затаенной лаской и снисхождением к дурости: ни мать, ни отец, ни муж, ни дети. Никто, никогда! И вряд ли еще когда-нибудь посмотрит.

— Лара, ты забыла сумочку, – разрывает звенящую тишину между нами голос Анри. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Французик стоит в нескольких метрах, будто не решаясь подойти. И не поймешь, то ли выдерживает этикет, то ли боится. Правда, последовавший вопрос в миг развеивает сомнения.

— У тебя все хорошо? На всякий случай я вызвал полицию.

— Ну, надо же пудель после неудачного груминга обеспокоиться изволил. Долго же ты яйца в кучу собирал, – насмешливо бросает Красавин, отчего у Анри вытягивается лицо, и он в самом деле становится похожим на пуделя. У меня вырывается истеричный смешок, а Анри, всматриваясь в полумрак, где стоит Красавин, возмущенно тянет:

— А ты еще кто такой?

— Ее внук.

— Что? – нахмурившись, делает Анри шаг вперед.

— Долбоеб, – втягивая с шумом воздух, резюмирует Богдан по-русски.

— Веди себя нормально! – осаживаю из страха, что начнется потасовка, чем заслуживаю острый, яростный взгляд.

— Я тебе не пиздюк, чтоб ты мне здесь указывала. Скажи “спасибо”, что еще не снес твоему французику башку!

— Прекрати! У нас с ним ничего нет и не было, – признаюсь, понимая, что угроза вполне реальна, а драка – последнее, что всем тут нужно.