Соткана солью - Полина Раевская Страница 112

— Был сочный пиздеж! А я этого терпеть не могу! – выплевывает Красавин и смотрит на меня с отвращением, что задевает, провоцирует. Невыплеснутый яд стекает по глотке вниз, выжигая нутро, и я не могу молчать:

— Ну, прости, что не начала в наглую лапать его на твоих глазах, а решила хотя бы пощадить твои чувства.

— Что? Что ты несешь! – нахмурившись, пытается Красавин осознать сказанное, что доводит меня до точки кипения. Ведь он даже не понимает! Просто, мать его, считает в порядке вещей весь этот флирт и ласкушки с левыми бабами!

— Я, конечно, дико извиняюсь, – не позволяя мне разразиться очередной гневной тирадой, встревает Анри, не скрывая возмущения. – Но я не понимаю русский и неуважение к себе терпеть не намерен. Забери свою сумку, Лариса, и всего доброго!

Он почти швыряет мне мою “Леди Диор” и разворачивается, чтобы уйти. А меня в дрожь ужаса бросает, стоит представить последствия, да и просто от того, как это все некрасиво, глупо и стыдно.

Не думая ни о чем, бросаюсь следом, зовя его по имени, а позади слышу ошарашенный, едкий смешок:

— Охренеть!

А потом Красавин ушел. Точнее они оба. Я не помню, что говорила Анри, как пыталась все объяснить, успокоить. Это имело значение лишь до той поры, пока Богдан не прошел мимо нас и не направился вниз по холму. Внутри меня все сжалось, и стало нечем дышать. Я смотрела ему вслед и просто-напросто крошилась. Все во мне рвалось за ним: догнать, удержать и шептать, как молитву, чтобы не уходил, ибо знала, если каждый сейчас пойдет своей дорогой, то все…

Да что там? Я свою даже не найду. Мне некуда, не к кому, никак. Только прозябать одной, находя утешение в работе. И так страшно становится, так пусто…

Анри уезжает в непонятном настроении и настрои, но мне уже плевать. Сажусь на затоптанное крыльцо прямо в белоснежном костюме от Луи Виттон, скидываю туфли и смотрю на пустую подъездную дорожку. Глаза печет, а ком, вставший в горле еще во время ссоры только нарастает. Режет изнутри, прорываясь горячими слезами, быстро превращающимися в громкие, надсадные рыдания, отдающиеся эхом по всей округе.

Я вспоминаю наши с Богданом встречи: его шутки, комплименты, подарки, прикосновения, ласки. Его безграничное терпение, то, как он упорно, но мягко добивался меня, покорял, приручал к себе, а теперь… Что мне делать теперь без его утренних смс, без его подколов, бархатного смеха и надежных рук, без него всего такого… настолько… что кажется, будто и не бывает таких?

Как впихивать себя в рамки покинутой, заброшенной планеты? Ведь все, как Богдан и сказал однажды, уже изменилось. Одна я, как была дура, так ею и остаюсь.

Вот чего, спрашивается, сижу? Встань, догони, останови, наплюй ты на гордость свою! Столько лет ведь на неё плевала, но, видимо, в том и суть…

Мутная такая, осколочная, глупая очень, жалкая суть. Не преодолеешь ее, не сотрёшь, вылазит, когда не надо и портит все вокруг.

И вот что мне с собой сделать?

Словно в ответ раздаётся нужный до дрожи голос:

— Ну, вот что мне с тобой сделать, а?

Вскидываю взгляд, и внутри все ухает с размаху от облегчения и какой-то необъяснимой боли.

По дрожащим губам ползёт ломаная улыбка, а рыдания ещё сильнее сотрясают мое тщедушное тело.

Вернулся! Вернулся мой мальчик.

— Богдаша… – всхлипываю, протягивая ему руку. Он ее тут же нежно берет и, помогая мне встать, притягивает в свои крепкие, уже родные объятия, где меня пробивает до дрожи, до неконтролируемого воя.