Верни нас, папа! Украденная семья - Вероника Лесневская Страница 118

— К моей матери, Ника, — чеканит громко и внятно.

— М?

Теперь я иначе воспринимаю послание Данилы, и оно обретает совершенно другой смысл. Боже, какая же я дура! Сначала по глупости позволила Луке воспользоваться моим телом, а потом и разум открыла для его подлых манипуляций.

Я была слишком наивна. И глубоко ранена, чтобы мыслить здраво.

— В Карелию, — уточняет Богатырев и по выражению моего лица понимает, что об этом мне тоже никто не сообщил.

Я прикрываю глаза, чтобы сдержать слёзы.

Что-то хрустит и ломается, раздается глухой удар по столу, и коробка с ручками и карандашами слетает на пол.

— Успокойся, Даня, ты не виноват.

— А кто же ещё? Я обещал тебя беречь, но слово не сдержал, — хмыкает он зло. — Мама ждала тебя и приняла бы как невестку. Я рассчитывал, что от неё ты бы узнавала, где я и что со мной. Через своего адвоката я мог общаться только с родственниками — лично тебе ничего передать не мог. Мне даже один звонок не позволили сделать. Мама единственная получала всю информацию о ходе дела.

— Почему так строго?

— Свят сбил далеко не простого смертного. Я когда увидел тело на дороге, его лицо сразу показалось мне знакомым, но я не придал этому значения. А зря. Погибший оказался сотрудником полиции и… сыном недавно назначенного начальника штаба. Разумеется, отец за его смерть с меня три шкуры содрал. Я бы и сам так поступил. Так что давление оказывалось мощное, меня прессовали от души — Свят бы на моем месте сломался.

— Но это его вина! — повышаю голос, подрываясь на ноги. Нервно меряю шагами его кабинет. — А твоя мама? Она знала, что ты пострадал за брата — и допустила это?

— Нет, это бы уничтожило ее. Свят рос комнатным цветком, а меня она всегда считала хулиганом. Так что поверить в мою виновность ей было легче. И она знала, что я справлюсь. Что касается брата, то он бы элементарно не выжил там.

— Почему ты ценишь чужую жизнь выше своей? Чем ты хуже брата, Даня? — чуть не кричу, пытаясь пробиться через его броню. — Свят нарушил закон, и он должен был понести наказание, каким бы жестоким оно ни оказалось.

— Ты не понимаешь, Колючка.

— Объясни, — подлетаю к Дане, как фурия, и наклоняюсь, упершись руками в подлокотники его кресла. — Я выслушаю.

— Избавь меня от сеанса психотерапии.

— Ты злишься? Я тебя раздражаю, потому что права?

Даня проглатывает грубое ругательство, а потом вдруг смягчается и… начинает смеяться. Бархатно, уютно, заставляя меня растеряться. С грудным рыком: «Я скучал по тебе» — делает рывок вперед, хватает меня за талию и усаживает себе на колени. Я машинально обвиваю руками его шею, прижимаясь теснее к раскаленному, твердому телу.

— Ты меня не раздражаешь, любимая, — целует мой гордо вскинутый подбородок. — Я злюсь на самого себя.

— Снова? — постанываю обреченно. — Ты так ничего и не понял.

— Пусть. Дураки — самые счастливые люди.

Он шумно дышит, будто впитывает мой запах и дуреет от него. Сдувает выбившиеся из хвоста пряди, ведет носом от виска к уху, аккуратно прихватывает зубами мочку — и затем спускается ещё ниже.

— Даня…

Не останавливается. Осторожно прикусывает мою ключицу, настойчиво оттягивает полукруглый ворот туники, чтобы добраться до ложбинки груди. Шерстяные нити трещат и рвутся от напора оголодавшего мужчины.