Переводчица для Босса - Никки Зима Страница 14

— Нет, на ночь чай — это преступление. Как же это так? — не унимается моя милая родительница, — нужно стребовать с верхнего соседа!

— Ничего, мам, — повторяю я, будто заклинание, — пару дней поработаю штукатуром и верну всё как было. Мы же в детстве с папой целую квартиру новыми обоями обклеили, помнишь? И ничего, живы! Ещё и весело было!

Мама смотрит на меня, качает головой, делает глоток валерьянки и изрекает приговор, который я слышу каждый раз, как что-то идёт не так:

— Лада, тебе мужика нужно. Солидного. С руками. Вот был бы у тебя мужчина, он бы и трубы проверил, и с соседом разобрался, и ремонт бы сделал. Пора уж, дочка! О внуках пора думать! Мне одной во дворе хвастаться нечем — у Анечки Сидоровой уже двое внучек, а у меня из новостей от тебя один кот да потопы!

Внутри у меня всё сжимается в тугой, раздражённый комок.

Этот разговор, этот вечный, как восход солнца, начинает меня бесить! Я глубоко вдыхаю, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Мам, ну хватит, — выдавливаю я, пытаясь сделать голос лёгким, — давай без внуков сегодня, а? Лучше пойдём спать.

Я стелю ей на кровати, которая чудом осталась сухой.

А себе — на диване. С одного бока вполне можно спать.

Утро начинается не с праздности, а с тяжёлого, влажного воздуха в квартире, который отдаёт баней и сыростью.

Спасибо, что не отчаянием и валерьянкой.

Мы с мамой завтракаем блинами и пьём чай на кухне, несмотря ни на что, мне с ней уютно, и ей, видимо, тоже.

Она уже знает, что я ушла с работы. Я ведь понимаю, что врать бесполезно.

Как ни странно, она меня поддерживает и обещает отпилить ножовкой «кое-что» бывшему директору, если тот посмеет хотя бы намекнуть, и не дай Бог пальцем прикоснуться ко мне.

Я уже рассылаю резюме в компании и агентства, которые публикуют подходящие вакансии.

Мы болтаем с мамой о пустяках, она держит на коленях, свернувшегося клубком Пломбирчика и чешет ему за ушком.

Ровно в девять утра в дверь раздаётся настойчивый, властный звонок.

Так стучат либо коллекторы, либо люди, уверенные, что им все должны.

Открываю. На пороге — монумент. В смысле памятник тракторной индустрии времен позднего СССР.

Женщина из управляющей компании, тучная, громкая, в рабочей спецовке необъятных размеров, с выражением лица, которое ясно говорит: «Я из ЖЭКа из 90-х, и мне плевать, что на дворе 20-е».

Она без лишних слов проходит в квартиру, окидывает помещение уничижительным взглядом.

— Так, — её голос грохочет, как трактор, — Каренина, вы затопили соседей снизу. Составляем акт. Сами и виноваты. Надо было следить. Придется возмещать ущерб.

Я открываю рот, чтобы объяснить про соседа сверху, но мама, вся ещё бледная от вчерашнего, резко встаёт.

— Позвольте, как это сами виноваты? Что значит сами виноваты? Мою дочь залили! Сверху!

Сотрудница ЖЭКа фыркает, её взгляд скользит по маминой аккуратной кофточке, тонкой шейной косынке, уложенным волосам. И от этого голос становится ещё более язвительным.

— То и значит, — передразнивает она, — приличные люди потопов не допускают!

Она смотрит на нас с мамой высокомерно-снисходительно.

Воцаряется тишина. Я вижу, как спина мамы напрягается, каменеет.

Потом «трактор из ЖЭКа» продолжает:

— Может, было бы лучше, если бы вы детей воспитывали как следует, а не по бутикам шлялись? Вот у меня в девяностые нужно было прокормить детей. И мы не по магазинам и вещевым рынкам бегали, а на работе вкалывали, как проклятые… чтобы…