Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко Страница 66

Поэт Гумилев в 1912 году начал издавать журнал «Черное и белое» и в первом же номере поместил пространную статью о «Бродячей собаке». Вот интересные подробности, по которым можно восстановить атмосферу этого своеобразного места: «Проголодавшись (подобно бродячему псу), он [посетитель] устремляется в буфет, где за ничтожную сумму получает всякую снедь и питье и, сам сварив себе сосиски на плите, находящейся тут же под рукою, усевшись на плетеную табуретку, за маленький столик, временно отдыхает, слушая оратора с трибуны, находящейся под сводом…» [38]

Почти каждую ночь здесь собирались «свои», чтобы читать стихи, спорить, смотреть спектакли «интимного театра» и слушать лекции. Подвал без окон с низким сводчатым потолком пропитался запахом винных паров, сохранившимся от ранее располагавшегося здесь винного склада. Эти пары́ смешивались с густым сигаретным дымом бесконечно куривших посетителей. К утру в плохо проветриваемом помещении едва можно было различить лица, но, несмотря на все эти малоприятные подробности, в кабаре стремились попасть состоятельные люди, чтобы почувствовать причастность к необычному действу творимого в этих стенах нового искусства.

Одним из учредителей кабаре был граф Алексей Толстой: именно благодаря знакомству с этим общительным господином сюда проникала так называемая «чистая публика» — мужчины, одетые во фраки и манишки, и сопровождавшие их женщины, наряженные строго по последней европейской моде. Эти посетители своим внешним видом существенно отличались от декадентствующих завсегдатаев кабаре, которые представителей «чистой публики» презрительно называли «фармацевтами»: к ним относили всех, кто вел обеспеченную размеренную жизнь буржуа, ежедневно ходил на службу и получал регулярный доход. По мнению бродячей братии кабаре, скучные богатые «фармацевты» просто обязаны были оплачивать их расходы. Довольно часто при описании сценок из жизни посетителей кафе встречаются такие: «С улицы врывается Мандельштам в расстегнутом пальто и на лету бросает: “Кто расплатится за извозчика?” И каждый раз находился кто-то из “фармацевтов”, кто стремительно срывался с места и шел с деньгами к извозчику». Эти люди желали любой ценой попасть сюда ради того, чтобы увидеть, когда «Ахматова богиней входит в зал», и услышать, как она без всяких актерских приемов, но уверенно читает не спеша свои стихи, посвященные этому месту:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, изморозь или гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду [2].

В этом стихотворении каждый фрагмент очень точно отражает все нюансы ощущений Ахматовой и описывает реальные детали интерьера кабаре: разрисованные цветами и райскими птицами стены подвала, танцующую красавицу Глебову-Судейкину и извечную тоску Ахматовой…

Ее поэзии присуща простота и легкость понимания, в отличие от нагромождения тайных смыслов символистов. Александр Блок одним из первых заметил, что в поэзии наметился кризис, а Николай Гумилев решил уже на практике объединить молодых авторов, которые захотели отмежеваться от символизма. Вскоре был организован «Цех поэтов», и на своем первом собрании люди искусства, вошедшие в него, решили называться акмеистами (от греческого слова «акме», означающего «расцвет чего-либо»). Эта группа поэтов восстала против воспевания потустороннего мира и гипертрофированных чувств, им захотелось вырваться из лабиринтов подсознания и глотнуть свежий воздух реально существующего мира. В программе, которую Гумилев огласил в декабре 1912 года в «Бродячей собаке», был закреплен смысл нового течения: «Акмеизм — это искусство точно вымеренных вещей».