Переводчица для Босса - Никки Зима Страница 69

И виновата в этом буду я. Та самая истеричка, которая устроила сцену из-за несуществующей ошибки.

Мирон медленно, очень медленно кивает. Его лицо — маска абсолютной, леденящей вежливости.

— Я понимаю. Конечно. Консультации с комитетом по строительству — это очень важная встреча, — говорит он, и его голос звучит так, будто его пропускают через металлический фильтр, — ждём вашего решения через неделю.

Он не пытается их переубедить. Он даже не смотрит на Кирилла и Регину. Он просто принимает удар. Мужественно, с достоинством, сохраняя лицо.

Корейцы такое любят. Но…

Я прекрасно понимаю всю глубину того болота, в которое мы все попали.

И что выбраться оттуда будет невероятно сложно.

Двери лифта, увозящие последних корейцев, закрываются беззвучно.

В офисе повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным шуршанием бумаг у Алины.

Мирон резко разворачивается и молча, не глядя ни на кого, идёт к своему кабинету. Его спина — прямой, напряжённый стержень.

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Я знаю, что сейчас — мой единственный шанс. Если я сейчас не скажу, потом будет поздно. Совсем.

Я делаю рывок, догоняю его за пару шагов до заветной двери.

— Мирон Максимович, можно?

Он останавливается, медленно оборачивается. Его взгляд тяжёлый, усталый, в нём нет ни капли понимания, только та же сталь, что была в переговорной.

Он не говорит ни слова, просто ждёт, и это молчание давит сильнее любого крика.

И вдруг он спокойно отвечает.

— Да, конечно, пошли.

Он молча открывает дверь в кабинет и жестом приглашает войти.

— Проходите. Обсудим.

Он пропускает меня вперёд и сам заходит в кабинет.

— Садитесь, Каренина, — его голос низкий, без эмоций. — И объяснитесь. Что именно, по вашему мнению, произошло? Ведь никакой ошибки нет?

— Ошибки нет.

— Тогда почему вы о ней заявили?

Я опускаюсь на край стула, спина прямая, как у школьницы на экзамене.

— Там… в переговорной… — я запинаюсь, слова путаются, язык будто ватный, — мне кажется, что корейский переводчик намеренно переводил, искажая весь смысл! Кирилл Владимирович говорил про возможные сложности, а он преподнёс, будто у нас проблемы уже сейчас.

— Лада, думаете, это было специально? Его кто-то подговорил?

Я вижу, как его взгляд становится пристальным, в глазах вспыхивает острый, хищный интерес.

— Намеренно или нет, я не знаю, но… это очень помешало. У нас же нет проблем с таможней на прошлых маршрутах?

— Он перевёл, что у нас проблемы?

— Да! Я попыталась аккуратно подправить, но переводчик не дал. Господин Ким его переспросил, и он дважды соврал.

— Я помню этот момент. Ким с вице-президентом переглянулись. Они поняли, что тут что-то нечисто!

— Да… простите…

Мирон замирает. И останавливает меня жестом.

Его лицо непроницаемо, но я вижу, как работает его мозг, складывая разрозненные кусочки пазла.

Он смотрит на меня, и в его глазах уже нет той ледяной ярости, есть жгучий, сконцентрированный вопрос.

Я делаю глубокий вдох, собираясь выложить всё — и про Регину, и про её «проблемы с поставками», и про тот странный, сигнальный стук пальцев по столу.

Я открываю рот, чтобы высказать свою путаную, но жгучую догадку о том, что всё это не просто ошибка, а продуманная схема срыва сделки.

И что это пахнет настоящим предательством.