В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева Страница 7

— Мы знаем. Бригада уже работает. Ждите тут!

Ждать? Как это — ждать?

Слезы застилают глаза. Я не чувствую щек, губы горькие от гари, но я вижу только дым.

— Там мой сын! Вы бы своего ждали?!

— Ждите! — резко отвечает пожарный. — Мы его достанем!

Секунды растягиваются в вечность. Я слышу шум в подъезде. Через мгновение один из пожарных выбегает из дверей. На руках — маленькое тело в зеленых носках со снеговиками.

— Миша!

Бегу за ним, но он несет мальчика к скорой, не оборачиваясь.

— Что с ним?

— Жив! — отвечает глухо, через маску.

Врачи принимают ребенка, просят подождать, а я срываюсь на эмоциях.

— Спасибо! — бросаюсь к пожарному, обнимая его, чувствуя запах гари на его куртке.

— Это моя работа, — отрывисто отвечает он, снимая противогаз, — Марья Андреевна.

Я поднимаю глаза и встречаю знакомый взгляд.

— Иван Андреевич? — губы что-то шепчут, но голос сел.

— Лех, — кивает кому-то за моей спиной, — накрой девушку.

— Спасибо вам, Иван Андреевич.

На мои плечи опускают холодный плед или одеяло, но оно быстро начинает согревать.

Я смотрю на пожарного, а в голове все еще шумит.

Он снова хмурится, хмуря брови, и кивает.

— Оу, — хватается за грудь и быстро расстегивает куртку.

— Что с вами? Сердце? — инстинктивно хватаюсь за его руки, как будто удержу, если он упадет в обморок.

В следующее мгновение я слышу тихое "мау", знакомое до боли.

— Ваш? — спрашивает он, и из-под его тельняшки выглядывает пушистая голова Зевса.

— Мой! — слезы сами бегут по щекам, пока я осторожно вытаскиваю кота. Прижимаю его к себе и кутаю в плед, теперь сразу становится теплее. — Вы и его… спасли?

— Ваш мелкий сказал, что без кота не уйдет, — отрывисто отвечает он, пристально глядя на меня.

— Мишка… — закрываю глаза и вздрагиваю.

— Да, он держал его так крепко, что пришлось вытаскивать обоих одновременно.

Я сжимаю кота крепче, словно он может помочь справиться с дрожью. А он сам весь дрожит.

— Там у него усы обгорели с одной стороны, но… до свадьбы, как говорится, заживет.

— Спасибо вам… спасибо еще раз, — шепчу, глядя на Ивана Андреевича.

— Марья.… Андреевна, — кивает он наверх. — У вас там все плохо.

— Все? — голос срывается.

— Да. Не знаю, что они делали, но натяжной потолок загорелся. Огонь быстро пошел вниз, на кухню, на другие комнаты.

Я прижимаю руку к губам, пытаясь не расплакаться на месте.

— А документы? Они… в шкафу лежали, на кухне.

Он молча качает головой. Слов не нужно, я и так все понимаю. Слезы застилают глаза, грудь сжимается так, будто ей не хватает воздуха.

— Но поверьте мне, все это можно восстановить и вернуть. Жизнь — нет.

Его слова о работе сегодня отбиваются уже совсем другим звучанием и смыслом.

Зевса своего я сжимаю крепче, словно он единственная вещь, что осталась мне от дома.

— Вы выдержите, Марья Андреевна, — звучит его голос, низкий, уверенный. — Но вам сейчас лучше быть с мальчишками.

Я киваю, вытираю слезы рукавом и тихо шепчу:

— Спасибо вам, Иван Андреевич. За все.

Он меня оставляет, я еще поднимаю взгляд на свою квартиру. Ничего не осталось…

— Мам, — зовет Костик и я тут же оборачиваюсь и замечаю, как машет мне из машины.

Я влетаю в скорую, где сидят мои мальчишки. Мишка кутается в плед, глаза красные от слез. Костя сидит рядом, потирая руки, замотанный в теплую куртку.