Развод в прямом эфире - Анастасия Ридд Страница 78

Это мое свидетельство о рождении.

Мой уже затуманенный усталостью взгляд скользит по строчкам. ФИО ребенка, дата рождения, отец, мать…

Я замираю. Перечитываю снова и снова, словно буквы не складываются, и я не могу понять смысл напечатанного. Мозг отказывается воспринимать. Я часто моргаю, поднося листок прямо под свет люстры, и впиваюсь глазами в каждое слово.

Мать: Рахмеева Светлана Александровна.

Светлана Александровна, а не Наталья Александровна.

Светлана.

В ушах начинает звенеть. Я тычу пальцем в буквы, все еще не понимая. Но это не копия, это оригинал — печать ЗАГСа, подписи, а на обороте отметки и штампы.

С моим отцом всё понятно, а мама… моя мама другая — не Наталья.

Одинаковое отчество.

А что если…?

В груди возникает не боль, а все внутри замирает. Я сижу, уставившись на эти две строчки, и весь мой мир — детство, обиды, непонимание, вся эта многолетняя, тянущаяся как резина холодная война с моей матерью Натальей — начинает медленно перестраиваться. Мой мир переворачивается с ног на голову. И теперь вся картина кажется совершенно ясной.

Я хватаю мобильный и, не глядя на время, набираю номер отца. Внутренняя дрожь разливается по телу, а сердце стучит как умалишенное. Папа берёт трубку почти сразу же, словно ждал моего звонка.

— Алёна?

— Папа, — мой собственный голос кажется чужим. — Что это? Что это за бумага у тебя в коробке? Свидетельство о рождении.

В трубке повисает долгое тяжелое молчание. Я слышу, как он шумно выдыхает.

— В коробке была шкатулка, — тихо произносит он.

— Кто такая Светлана Александровна Рахмеева? — вырывается у меня.

— Дочка, я…

— Пап, скажи. Наташа мне не родная мать, так ведь?

— Я сейчас приеду. Дождись меня. Это не телефонный разговор, — сдавленно отвечает отец и сбрасывает вызов.

Я не могу пошевелиться. Просто сижу, прижав к груди документ, который только что перевернул всю мою прошлую жизнь на сто восемьдесят градусов, и чувствую, как в глазах собираются слезы. У меня другая мама.

Я снова тянусь к мобильному, чтобы позвонить Глебу, но вовремя вспоминаю, что он сейчас на сложной ночной операции.

Время тянется неумолимо медленно. Я подхожу к окну, все время прокручивая в голове свое детство и человека, который все это время был рядом, и жду приезда папы. У меня нет злости или обиды, я понимаю, почему он не рассказал мне…

Отец приезжает гораздо быстрее, чем я ожидала. На нем нет лица. Уверена, что эта тема для него крайне болезненная, возможно, это как раз одна из причин, по которой он столько лет молчал.

Папа медленно проходит в гостиную и устраивается в кресле. Он берет в руки свидетельство о рождении, и на его лице отражается боль, когда взгляд останавливается на графе «мать».

— Папа, рассказывай, — тихо прошу я, не сводя с него глаз. — Всё с самого начала.»

Отец возвращает свидетельство в шкатулку, а затем поднимает голову, и наши взгляды наконец встречаются. В его глазах застывает боль, которую он несет на протяжении тридцати лет.

— Света… она… — папа запинается и замолкает. Он дает себе пару секунд собраться с мыслями и продолжает: — Она была твоей матерью и моей женой. Любовью всей моей жизни. И… родной сестрой Наташи.

Он говорит очень тихо, и я вижу, как каждое слово дается ему с большим трудом.

— Они были очень разные. Света — лёгкая, воздушная. Она была художницей. Ее сестра Наташа — твердая, практичная, земная. Их родителей рано не стало, и они жили у тети до совершеннолетия. Мы со Светой были очень молоды, когда поженились, а тебя ждали, как чуда. Ты была самым желанным ребёнком на свете, — отец разглядывает свои руки, не поднимая глаз.