Переводчица для Босса - Никки Зима Страница 86

Но неудачи никак не влияют на Мирона.

Я уже готова предложить просто переночевать в сарае у того первого мужика, как он вдруг останавливается у крайнего домика с резными ставнями.

На лавочке у калитки сидит древняя, как сам Дрыщенск, бабушка в цветастом платке и провожает нас внимательным взором.

— Бабушка, — начинает Мирон с таким обаянием, будто безвозмездно предлагает ей миллион, а не свои мозолистые руки, — вам дров не нужно ли нарубить? Или… ну, вообще что-нибудь сделать? Я могу всё. Дешёво.

Бабушка поднимает на него глаза, совсем не старческие, медленно, с хитрым прищуром его оглядывает с ног до головы, задержавшись на тапочках, и хмыкает.

— Сапоги-то поди пропил?

Такого ответа Сухоруков не ожидает, но мужественно принимает мнение деревенской общественности.

— Почему пропил? Вот на барышню променял!

Он поворачивается ко мне.

— Шутник! Дрова-то мне внук наколол. А вот коровник почистить от навоза… Лопатой поработать охота, милок?

Мирон замирает на секунду. Я видела, как по его лицу пробежала тень настоящего ужаса.

Коровник. Навоз. Это звучало как приговор для человека в дорогих (пусть и домашних) штанах с енотами. Но он выпрямился, подтянул живот и произнёс с достоинством:

— Конечно. Без проблем. Я специалист по сложным проектам. Коровник — это пустяки. Какая оплата?

— Пятьсот рублей? — уточнила бабушка, прищурившись.

— Пятьсот, так пятьсот, — твёрдо подтвердил Мирон, но тут же, наученный горьким опытом, добавил: — но только деньгами. Самогон мне не нужен.

Бабушка ухмыльнулась во весь свой беззубый рот и кивнула:

— Ладно, ладно, деньги так деньги. Иди за мной, работничек. Вон сапоги обуй. Тапки свои не пачкай.

Она повела нас к небольшому, но основательно пропахшему сараю. Оттуда доносилось довольное мычание.

Мирон снова осмотрел будущее «поле боя» с видом гладиатора, идущего на верную смерть.

Он взял ржавую лопату, что стояла у входа, глубоко вздохнул, зажал нос и исчез в тёмном проёме.

Оттуда сразу же послышалось энергичное шуршание, деловитое сопение и приглушённые матерные ругательства.

Я осталась с бабушкой на улице. Она подмигнула мне и шепнула, словно сообщая государственную тайну:

— Корова-то у меня добрая, Зорька. Навоза там море-океан. Пусть твой женишок потрудится, раз такой прыткий. А я посмотрю.

— Не жених он мне.

— Ой ли, а то я не вижу, как ты на него смотришь… Я тебе сейчас молочка и хлеба принесу.

— Не нужно, бабушка, я не голодная.

— У нас не отказываются, совсем тощей станешь. Мужчины костей не любят, сама знаешь… Ты не боись, молоко кипячёное.

Из сарая доносились героические звуки: тяжёлое дыхание, шлёпанье по влажной поверхности и сдержанные, но выразительные восклицания, которые Мирон, должно быть, выучил в самых дорогих бизнес-школах мира.

Я сидела на скамеечке и наслаждалась ароматным хлебом и настоящим деревенским молоком.

Бабушка Агафья посматривала то на меня, то в сторону коровника, кивала одобрительно и бормотала:

— Ах, работничек-то какой шустрый! Настоящий хозяин! Жаль, таких в деревне уже не осталось. Загибается без таких мужиков деревня-то.

Наконец, из темноты сарая появилась фигура, которую было трудно узнать.

Штаны с енотами немного приуныли, на лице появилась гримаса стоического принятия своей участи.

— Где… помыться? — прохрипел он, глядя в пустоту.