Последняя песнь бабочки - Иван Любенко Страница 103

— А ты помнишь, как всё началось? — вкрадчиво спросил тихий, слегка шипящий голос. — Не забыл тот день, двадцать лет назад?

— Я пытаюсь вычеркнуть это из воспоминаний, — отозвался другой собеседник, глухой и полный затаённой боли. — Но память — это проклятие. Она не отпускает.

— Не лги мне. Ты не хочешь забывать прошлое. Ты лелеешь эту рану. Вспомни, как она гнала тебя из дома. Помнишь её вопли? «Ублюдок! Ты мне всю жизнь испортил!»

— Да… Она кричала так громко, что слышали соседи. Я сгорал от стыда и боли. Это случилось, когда её бросил очередной хахаль. Какой-то мелкий торговец, кажется. Он сбежал, не оставив ни су.

— И она винила тебя?

— Она визжала, что никто не хочет брать замуж вдову со спиногрызом. Что я — камень на её шее. Ненавистная, вечная обуза, тянущая её на дно.

В темноте послышался сухой смешок.

— А ты? Что делал ты, маленький, никчёмный мальчик?

— Я убегал. Мчался, не разбирая дороги, пока не падал от усталости. Я прятался в старой дубовой роще, за кладбищем. Там находилось моё убежище. Я обхватывал колени руками и плакал.

— И ты был там один?

— Нет. Ко мне прилетали они. Мои верные друзья — бабочки. Они садились мне на плечи, на руки, даже на лицо, когда я лежал в высокой траве, затаив дыхание. Очевидно, они думали, что я умер или что я — просто гнилой пень.

— И ты разговаривал с ними?

— Я жаловался им на мать. Я шептал им о ненависти. Говорил, как презираю её. Пока я лежал там, в траве, она приводила домой новых кавалеров и выгоняла меня, чтобы я не мешал ей совокупляться. Я брёл домой и, стоя под окнами, слышал их стоны.

— Как это мерзко, правда?

— Это низко. Это грязь. Похоть, прикрытая трауром. С тех пор я возненавидел вдов. Я вижу их насквозь. Чёрные вуали, платки — всё это ложь. Под ними они прячут алчное, порочное тело, жаждущее мужских рук.

Собеседник задумчиво промолчал, внимая этой мрачной исповеди, а затем с любопытством спросил:

— Но как ты отличаешь истинно скорбящую от распутницы? Где ты находишь их?

— О, это просто. Инстинкт охотника. Замужняя дама не может приехать в Ниццу одна и гулять без компаньонки или мужа. Это неприлично. Только вдовы, алчущие разврата, позволяют себе бродить по аллеям в одиночестве. Я наблюдаю. Иногда я иду за ними до самого отеля. Стою под окнами, сливаясь с тенью деревьев. Мне нужно убедиться, что она одна, без законного супруга. И тогда я выбираю день, когда случится возмездие.

— Ты никогда не ошибаешься?

— Никогда.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля. Затем первый голос, зазвучав ещё более проникновенно, спросил:

— Поговорим о твоих руках. Ты ведь никогда не оскверняешь их прикосновением к падшим женщинам?

— Нет. Я брезгую дотрагиваться до потаскух. Для этого существуют перчатки.

— У тебя целая коллекция, не так ли?

— Да. Они лежат в нижнем ящике комода, завёрнутые в бархатную ткань. Это мои драгоценности. Я люблю перебирать их перед охотой. Вдыхать запах кожи.

— Как ты решаешь, какие надеть?

— Это зависит от той, с кем у меня предстоит рандеву. У меня есть чёрные, тончайшей выделки. Они плотно облегают пальцы, превращаясь во вторую кожу. Я выбираю их, когда хочу слиться с темнотой, обернуться тенью. Есть коричневые, грубой выделки, с одной перламутровой пуговкой на запястье. Они надёжные, крепкие. В них я чувствую силу. Но они простые. Я надевал их, когда подкарауливал ту вдову на мосту.