Последняя песнь бабочки - Иван Любенко Страница 60

Через полчаса агент втащил в кабинет щуплого человечка в лихо сдвинутом набок берете. Это был уличный портретист, набивший руку на молниеносных набросках в сквере Альберта Первого. Он поспешно разложил бумагу и прессованный уголь.

— Пишите, — командовал Ардашев. — Молодой человек лет двадцати пяти. Высокий, статный. Лицо овальное, черты правильные, даже слишком. Прямой, греческий нос.

Портретист быстро штриховал углём, то и дело поглядывая на Клима.

— Глаза, — продолжал диктовать Клим. — Взгляд наглый, самоуверенный. И усы. Тонкие, напомаженные, лихо закрученные кверху.

Живописец сделал последние штрихи и гордо развернул лист. Бертран взглянул на бумагу и прыснул.

— Послушайте, вы издеваетесь? Это же вылитый месье Ардашев, только чуть с другим носом!

Мастер смутился:

— Простите, рука сама ведёт. Натура уж больно фактурная передо мной сидит. Только вот у этого господина тонкая нитка усов, а тут — эвон как закручено.

— Исправляйте! — рявкнул полицейский. — Добавьте лоска, самолюбования! Этот тип должен выглядеть как герой-любовник с открытки.

Вскоре эскиз был готов. С листа смотрело красивое, но неприятное лицо: холёное, с холодными глазами и хищным изгибом губ.

Бертран повертел рисунок в руках и покачал головой.

— Недурно. Но развешивать его по Ницце я не стану.

— Почему? — удивился Клим.

— А вдруг этот альфонс не убийца? Вдруг он просто мелкий мошенник, любитель поживиться за счёт состоятельных дамочек? А если окажется, что этот сердцеед из аристократической семьи? Опубликуем изображение, поднимется шум, а окажется — пшик. Скандалу не оберёшься. Начальство меня со свету сживёт.

— Но это единственный шанс его найти! — настаивал Ардашев.

— Нет, — отрезал Бертран. — Ещё рано. Оставим на потом.

— Что ж, тогда я зря потерял время, — горько заметил Ардашев. — Честь имею!

— Всего доброго, месье.

IV

Покинув комиссариат, Клим поймал извозчика и велел гнать к вокзалу, на авеню де ла Гар. Сердце тревожно кольнуло: он задержался дольше, чем планировал.

Музей парфюмерии встретил его тишиной и всевозможными, уже смешанными запахами. Ардашев быстрым шагом прошёл анфиладу залов, заставленных перегонными кубами и витринами с флаконами, но Вероники нигде не было.

В углу дремал пожилой смотритель.

— Простите, — обратился к нему Клим. — Вы не видели здесь молодую даму? В платье цвета чайной розы, в шляпке с фиалками?

— Как же, видел, месье. — Старик оживился. — Очаровательная мадемуазель. Бродила здесь одна, всё на часы поглядывала. Видно было, что ждёт кого-то. Потом расстроилась, вздохнула тяжко и ушла. Минут двадцать как.

— Куда?

— В сторону сквера, что за углом. Там скамейки в тени эвкалиптов, тихое место.

Ардашев почти бежал. Едва он свернул на гравийную дорожку сада, как увидел картину, от которой кровь застыла в жилах. В глубине аллеи, скрытой кустами олеандра, какой-то оборванец грубо сжимал запястье Вероники, пытаясь стащить с пальца кольцо. Девушка плакала, умоляя не убивать её, а ридикюль уже валялся на земле, пустой и распахнутый.

— Отдай кулон, дрянь! — шипел налётчик, срывая цепочку с тонкой шеи.

— А ну стоять! — гаркнул Ардашев, ринувшись вперёд.

Увидев рослого мужчину, бандит оттолкнул жертву и бросился бежать.

— Помогите! Полиция! — закричала Вероника, оседая на траву.