Будешь моей мамой? - Оливия Лейк Страница 100

Я практически уснула в ротанговом кресле, наблюдая, как внизу убирали следы вчерашнего торжества и готовили площадку для продолжения банкета. На столах уже лежали белые скатерти, и где-то дымился кофе, бодро щекоча нос.

— Я вернулся, — услышала, и плечи укрыл легкий плед. Солнце уже светило, но в тени было прохладно. Я улыбнулась лениво и сонно, но, услышав шаги и звон приборов, напряглась. Все же у Адама семья и кавказское окружение: открытое проявление чувств, близости, даже ласковый взгляд — это харам, разврат, распутное поведение. Но, кажется, Адам слишком уж светский: пока женщина раскладывала приборы и расставляла блюда, он возвышался за моей спиной и держал руки на моих плечах. Охранник, защитник, заступник. Когда-то он не защитил нашу любовь, не отстоял, не пошел наперекор — возможно, самому себе (это еще предстоит узнать), но сейчас демонстрировал готовность бороться за нас. Мы, как пара и семья, далеко еще не в безопасности. Наша победа в наших руках.

— Что они делают? — кивнула вниз, намазывая на свежий хлеб творожно-сырную массу с зеленью и специями — вкусно!

— К завтраку готовятся. Много гостей осталось на ночь.

— И все в курсе… — посмотрела на Адама, жадно расправлявшегося с чем-то вроде армянской ачмы: сыр, тесто, сливочное масло — сочетание для души, но явно не для фигуры!

— Все знают одно — ты моя невеста. Я твой жених. Остальное никого не касается.

— А твой отец? — негромко поинтересовалась. Адам вздохнул.

— Я люблю родителей, уважаю старших, благодарен своему роду, но, — взял мою руку, — семья — это муж, жена и дети. Согласна?

— Согласна, — взяла стакан со свежевыжатым соком. — А как я стала твоей невестой? — хотелось легкости: сложные разговоры впереди.

— Украшения — это древняя традиция, что-то вроде помолвки.

— Но я не знала, что это помолвка! — шутливо возмутилась.

Адам рассмеялся и взял мою ступню, начал массировать и всячески меня умасливать.

— Я надеялся, что ты наденешь украшения и не снимешь пояс.

— А что это значит? — с любопытством интересовалась незнакомыми традициями.

— Расстегнуть пояс и вернуть жениху при свидетелях — отвергнуть его предложение. Есть у меня кое-что, — достал из кармана бархатную коробочку и поставил передо мной, — без него никуда. Открой.

Я знала, что там, но пальцы все равно дрожали. На бархатной подкладке светился прозрачный как слеза камень, а окружали его маленькие голубые звезды. Тонкая изысканная работа, даже в руки взять страшно. Я ждала, и Адам взял это на себя.

— Саша, Олененок мой, сегодня прекрасное утро, чтобы сделать меня самым счастливым. Ты выйдешь за меня? Позволишь попытаться сделать тебя самой счастливой?

— Да, — тихо ответила и протянула руку. Адам надел на палец кольцо, и буквально через секунду на террасу влетели проснувшиеся дети.

— Привет! — Сабина звонко поздоровалась. Мы так привыкли к ее молчанию, но она заговорила настолько правильно и свободно, что вписалась в бытовую жизнь легко и органично. Словно и не было двух лет молчания.

Она забралась ко мне на руки и поцеловала в щеку. Тима, заспанный и лохматый, зевал, но ароматную выпечку ухватить пытался. Я перевела взгляд на Адама, и сердце ёкнуло от его взгляда: он с такой откровенной любовью и болью смотрел на нашего сына. Впитывал и поглощал глазами. Сафаров и раньше относился к Тимофею как к родному, но сейчас это нечто особое, сокровенное, это родная кровь.