Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь Страница 100

От того, как она это произносит: без злобы, даже с каким-то удивлением, у меня мурашки по коже. Она правда думала, что убила его. И готовилась отвечать за убийство.

— Врачи сейчас пытаются что-то сделать, но… — говорю я, подбирая слова. — У него сломан позвоночник, он не может двигать ничем ниже головы, и, возможно из-за отека мозга, он не может говорить. Речевой аппарат не работает… Только моргает, и все.

Я внутренне содрогаюсь, вспоминая, как навещал его в больнице.

Отец теперь овощ. Кабачок…

Мать слушает, не отрываясь глядя на меня. В ее глазах мелькает что-то странное — не сожаление, не радость. Что-то другое.

— Моргает? — усмехается она горько. — Для него и это много.

Такой холод в голосе…

Я откидываюсь на спинку стула, морщусь от очередного скрипа.

— Мам, да как ты вообще смогла это сделать? — До сих пор недоумеваю. — Отец ведь такой здоровый был, как ты смогла его скинуть? Как получилось?

Она выпрямляется, и я вижу, как что-то меняется в ее осанке. Плечи расправляются, подбородок чуть приподнимается.

— Здоровый, да не больше моего гнева…

— Чем же он так тебя достал, мам?

Когда я задавал ей этот вопрос, и не думал, что она выльет на меня столько всего.

— Ты знаешь, я ведь не хотела выходить за твоего отца…

Мать смотрит на меня стеклянными глазами.

Она будто сейчас не передо мной сидит, а в прошлое проваливается.

Голос становится каким-то отстраненным, словно она рассказывает чужую историю. А может, ей так легче просто?

Я замираю, прибитый ее признанием. Понимаю, что душу раскрывает и, возможно, впервые так откровенна со мной.

Мать тем временем продолжает:

— Видела, что грубый, злой… Артур мне с первого взгляда не понравился. А отец сказал, что мне такой и нужен, чтобы в узде держал, чтобы я по наклонной не пошла. А я ведь девочка нецелованная была, когда выходила замуж. Какая наклонная?

Она вопрошает это и смотрит на меня с такой обидой, будто это я отдал ее в восемнадцать замуж за нелюбимого.

В глазах появляется страдание и какая-то детская беззащитность, которую я не видел в ней никогда.

Слушаю это и не знаю, что сказать. Горло словно перехватывает. Бабка с дедом у меня, конечно, не образец подражания, но чтоб такое…

— Он меня до появления вас бил жестоко, потом Вазгена маленького бил, а вас с Ашотом я бить не дала, сердце кровью обливалось. У Вазгена потом много раз прощения просила, что не уберегла, но он так и не простил. А потом я все на себя принимала, все на себя… Потакала самодурству Артура, позволяла с собой такое творить…

От ее слов меня будто током ударяет. Неужели вправду все эти годы?..

— Мам, что ты такое говоришь? Я ни разу не видел, чтобы он тебя бил! Зачем ты врешь?

Говорю это и понимаю, что не врет. А поверить сложно. Как я мог этого не замечать? Как можно было так тщательно скрывать?

— Мам, при нас он тебя ни разу не ударил, при знакомых всегда был мил с тобой, предупредителен…

— О да, — кивает она, и в голосе появляется едкая горечь. — Все что угодно, чтобы сохранить лицо. Лишь бы продолжать казаться хорошим, чтобы все про него говорили — ах, какой добропорядочный Артур Меликян.

Мать смотрит сквозь меня, словно видит что-то далекое и страшное. Руки у нее лежат на столе неподвижно, но я замечаю, как дрожат пальцы.

Она молчит, а потом продолжает: