Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь Страница 99

Я шумно вздыхаю, спрашиваю:

— Чему этому? Поясни.

Она качает головой, словно отгоняет мысли, и в глазах у нее появляется что-то теплое, материнское — то, чего я не видел уже много лет.

— Неважно… Ты не грусти, Арнак, мальчик мой. Ты же в Испанию ездил, к Рите? Малышку видел? Как они, все хорошо?

От ее тона — такого спокойного, заботливого — у меня внутри что-то сжимается. Когда она последний раз спрашивала о моих делах? А вопросов о внучке я вообще не ожидал, учитывая, что она сделала.

— С Ритой и Миленой все в порядке, — отвечаю кратко.

Мать улыбается, и морщинки в уголках глаз расправляются.

— Вот и отлично. Обратно к ним езжай, ты им нужен. А тут и без тебя разберутся, будь со своей семьей.

Сказать, что я ошарашен ее предложением, все равно что ничего не сказать.

Поднимаю левую бровь в удивлении.

Мать тем временем продолжает:

— Вазген с Ашотом компанию отца как-то продадут, поделят, твою часть тебе пришлют. А я как-то тут, как-то сама… Обо мне не надо беспокоиться. Я доверенность на свое имущество напишу, а доля отца к ним по наследству перейдет. Разделите деньги его проклятые и мои тоже, вам на всю жизнь хватит, еще и внукам останется. Поди, уже схоронили его? А я как-то в тюрьме поживу… Ты за меня не волнуйся, мне и тут хорошо будет.

Никогда в здравом уме никому на этом свете не пришла бы идея, что в тюрьме хорошо. Но даже не это высказывание матери коробит. Она уже отца мысленно похоронила.

— Мам, отец жив! — решаю ее просветить.

— К-к-как это жив?! — Ее лицо перекашивает.

От былого спокойствия и умиротворения во взгляде и голосе не остается и следа. Мать выглядит так, будто ее сейчас хватит инфаркт. Руки начинают дрожать, она хватается за край стола.

Неужели ей даже никто не сказал?

С удивлением спрашиваю:

— Неужели ни Ашот, ни Вазген не пришли, не проведали тебя, не объяснили ситуацию?

Лампа над головой снова противно мигает, и в этом неровном свете лицо матери кажется еще более осунувшимся. Она поджимает губы, и я вижу, как напрягаются мышцы ее челюсти.

— Ты первый, — тихо произносит она и горько пожимает плечами.

От этих слов у меня внутри что-то болезненно сжимается. Неужели братья совсем отмахнулись от нее? Да, мать натворила дел, но все-таки… Она их родила, вырастила.

А я все равно не могу понять, как так вышло. Барабаню пальцами по железному столу.

— Мам, а следователь тоже не просветил? Как так?

Она качает головой, и седые пряди выбиваются из хвоста.

— Следователь только показания с меня снял, и все…

И все про нее забыли.

И все на нее забили…

Оставили гнить в этих серых стенах, даже не удосужившись сообщить, что отец жив.

На суде объявили бы, что ли, что судят не за убийство, а за покушение?

— Мам, кто твой адвокат? Почему он не выполняет работу…

— Я отказалась от адвоката, — пожимает она плечами.

Обалдеть не встать, она всерьез собралась провести остаток жизни в тюрьме. А следователь, по ходу дела, собрался за ее счет продвинуться по службе, звезды на погоны получить, раз засадил такую опасную преступницу.

Мама вдруг подается вперед, голос у нее становится слабым, она почти шепчет:

— Как же он мог выжить, я же сама видела, как он там без движения лежал. Чистосердечное написала… Он не должен был выжить! Я скинула его со второго этажа на стеклянный столик.