Её ванильное лето - Оксана Хващевская Страница 109

— Но даже после этого ты продолжала с ним спать! — с горечью изрек Хоменок.

— Нет. Только это и не важно!

— Что ты собираешься теперь делать, Машка? — помолчав немного и тяжко вздохнув, спросил Андрей.

— Я не знаю…

— А я вам говорю: по крайней мере Сафронову стоило бы набить морду! — не унимался Кулик.

Все сочли за благо промолчать, прекрасно понимая, что теперь это уже ничего не изменит, да и Машке таким образом они вряд ли смогут помочь.

Ребята вдруг ощутили очень ясно, что бесшабашное, веселое, их лучшее лето заканчивалось. С грустью и обреченностью они понимали, что с ним безвозвратно уходит что-то большее и никогда уже не повторится. Как сложится их дальнейшая судьба, они еще не знали и не загадывали, но теперь каждый пойдет своей дорогой. И это уже будет взрослая жизнь. Сашка улетит на Север, в свой Сургут. Васька в районный центр уедет и отправится, наконец, искать работу, как того требовали родители. А Андрея наверняка загребут в армию в осенний призыв.

А Машка… Случившееся с ней было слишком серьезным, чтобы просто отмахнуться и не думать об этом. Или принять как неизбежность и смириться.

Ребята уснули, завалившись в сено. А Маша до утра так и не сомкнула глаз. Лежала, глядя, как бледнеют звезды на небосклоне, и пыталась взвешенно и трезво думать о том выборе, который ей предстояло сделать. Лигорская не была малодушной трусихой. Она понимала, что самый простой способ решения ее проблемы — аборт. То, о чем говорил Сафронов. Но вот как раз потому, что он с такой легкостью и пренебрежением рассуждал об этом, она не могла так просто на это решиться. Еще несколько часов назад девушка думала, что все будет по-другому. Но вышло иначе. Теперь ей в любом случае одна дорога — в Минск, больше некуда ехать. А там — и она это прекрасно понимала — придется всерьез подумать о работе и отдельном жилье. Не сможет она и дальше быть под одной крышей с Олькой и Олегом. Но… В одиночку она как-нибудь справится, а вот с ребенком ей не выжить. Что же делать? Мысли путались…

Ладонь помимо воли потянулась к еще плоскому животу и легонько погладила его и то невидимое крошечное (всего несколько недель), что и ребенком назвать нельзя было. Она не представляла себя в роли мамы. Сафронов был прав: какая из нее мать? Но вот именно оттого, что он был прав и так уверенно об этом говорил, ей хотелось сделать наоборот! Ему назло, пусть даже он никогда не узнает о ребенке и не увидит его. А еще было безумно интересно и любопытно взглянуть на малыша, которой был частью их обоих. Ведь это подобно чуду! Вадим ушел, но часть его все равно осталась с ней и так будет всегда. И несмотря на боль, которую он ей причинил, и сдавившую грудь обиду, Маше захотелось сохранить беременность. Да, все ее чувства к Вадиму заслонила обида, но они были, продолжали жить! Маша знала, что это не иллюзия, которая рассеется от соприкосновения с реальностью. Чувства были настоящими, но, чтобы жить дальше, чтобы не утонуть, о них лучше забыть. Помнить — значит погибнуть. Если она все же не струсит в ближайшие недели и решится оставить ребенка, воспоминания и чувства следует затолкать в самый потаенный уголок души и, гордо вскинув голову, пойти жизни навстречу.

Она точно справится. Маша сжала ладонь в кулачок. Она упрямая и своего добьется.