Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 12

Как прорыдалась, утерлась рукавом, да вздохнула глубоко:

— Прощай, живь поганая. Иная явь грядет, та, какую сама себе выберу и сделаю. Вот слово мое, Велес. Ты услышь меня, услышь, Премудрый.

И пошла ходко по дороге, уж боле не оглядываясь назад.

Ночевала в сухом леске. Огня не разводила: за день нагрелось. Покусала репки, сжевала пряник соленый, водицы испила из ручья. А утром снова по лесу, обходя веси сторонкой.

Вторым днем вышла к дороге, да замешкалась: опасалась встретить лихих людей и угодить в беду.

— Велес Могучий, взываю к тебе, — шептала Раска. — Пусть укажи, защити. Прими требу мою. Даю от сердца, подмоги прошу.

С теми словами достала из-за пазухи деньгу, да и закопала в землю. Пригладила руками засыпанную ямку, отряхнулась и огляделась: тихо вокруг, покойно.

Через миг обомлела, увидав, как посреди дороги пыль взвихрилась, и из дымки вышел к ней медведь: глаза черные, шерсть бурая. Раска едва не рухнула, разумев, кто перед ней, но через малое время опамятовала и заговорила:

— Благо тебе, услыхал. Велесатый*, защиты твоей прошу и помощи.

Косолапый уселся, поглядел на нее вдумчиво, а послед рыкнул тихо, не жутко.

— Прости, Премудрый, не пойму, чего сказать мне хочешь, — Раска подалась ближе к зверю, а через миг обомлела, услыхав тихий голос.

— Дойдешь, куда задумала, и без моей помощи. Но помни, Раска, когда придет к тебе беда вящая, когда сердце твое рваться станет, я узнаю и пособлю. А до той поры и сама справишься, тебе на все сил хватит.

Уница не успела и слова вымолвить, как медведь подернулся пылью, а послед и вовсе исчез.

— Благо тебе, Премудрый! — потянулась к оберегу скотьего бога, какой не снимала с опояски десяток зим, зажала крепко в кулаке. Потом уж уселась у дорогиперевести дух и унять дрожь, какая накатила после встречи с Могучим Велесом.

Вскоре показался обоз в три телеги, а при нем отрядец конных воев. Раска сжалась, голову опустила пониже, натянула на руки тряпицы, а на щеки — плат дырявенький.

— Щур меня! — седой поживший вой придержал коня. — Нежить! Тьфу! Кикимора!

— Звяга, что там?

Раска прищурилась, глядя на конных. Старый вой — крепкий, кулачищи огромадные, взгляд — со злобинкой. А другой — помоложе — пригожий, редкой стати, плечистый. И коса долгая, и доспех богатый, и поршни дорогие.

— Что, что, — Звяга озлился, — сам гляди, Хельги! Расселась, людей пугает!

— Погоди, — пригожий Хельги склонился с седла, оглядел Раску. — Ты чьих? Откуда и куда?

— До Извор иду, — просипела Раска, помня бабку Лутяниху и то, как она говорила. — Лучшей доли искать. Сыщу, где помирать отраднее, там и осяду. Домок мой погорел. Из Суриново я. Зови Яриной.

— Погорел, говоришь? — Хелги брови свел, а Раска не разумела — со злости иль с горечи.

— Как есть погорел, — и голову опустила пониже.

— Ступай на телегу, — приказал чудной Хельги. — Эй, обозные, принимайте. Бездомная.

Раска обомлела: не ждала добра от чужих. С того и принялась глядеть на Хельги, какого разобрать не смогла. По косе разумела, что из варягов, а по речи — словенин. Доспех, как у северян, а на плече Рарог. Промеж всего, поблазнилось, что лик пригожего воя знаком.

— Много не проси, сиди и помалкивай. Увижу, что ворожишь, утоплю. Если лошадям тяжко будет, спихну с телеги, — указывал Хельги.

— Миленький, не ругайся. Я деньгу дам, свези до Извор, — полезла, пошарила за пазухой и протянула ему резану.