Пропасти улиц - Любовь Левшинова Страница 122

Было видно: собеседница с теплотой вспоминала те моменты, погружаясь в ностальгию.

— А тот зимний уикенд три года назад, – не менее оживленно вступил в беседу сосед Татум – крепкий мужчина с искусно выбритой бородой. – Помнишь, Тоня? Я тогда трещину в руке заработал, а Людмила Аркадьевна чуть не сломала бедро.

— Еще бы не помнить! – засмеялась Кракова, картинно хмурясь. – Дичайший был день!

Тат закусила губу, удивленно наблюдая за обсуждением.

— А что тогда было? – пораженно выдохнула Дрейк, не представляя, что такого можно устроить на отдыхе, что все с таким пылом будут вспоминать несколько лет спустя.

— Матвей Степанович, чертов безумец, за ночь тогда залил всю площадь усадьбы водой, которая наутро превратилась в лед, – охнул мужчина, – а у входных дверей выдавал по паре коньков, и тем, кто хотел выйти из дома, приходилось ковылять по этому импровизированному катку. Ужас что было! – Он пылко всплеснул руками под поддакивание сидящих за столом.

— Наверное, это было жестоко… – неуверенно начала Дрейк, но ее почти в унисон перебили Антонина Геннадиевна и сосед Татум.

— Шутишь? Это был лучший день в моей жизни! – засмеялся мужчина. – Никогда не чувствовал такой настоящей свободы!

Татум тоже рассмеялась, перекидываясь с Крисом взглядами, – он кивком подтвердил безумную историю. У каждого класса общества свои развлечения.

— Вот это достойный сюжетный твист, ничего не скажешь. – Дрейк утирала слезы от смеха, пихая локтем Криса. – Твой отец какой-то местный Жоффрей де Пейрак. – Она улыбнулась, отражая зрачками солнечные лучи.

Татум сжала ладонь парня, без слов обмениваясь с ним пониманием. Она видела в его глазах осенние листья, блики песчинок на дне пруда и яблочный сидр. Весь его образ сейчас шуршал ненавязчивым октябрем, хвоей и умиротворением.

Крис гладил шершавыми пальцами кожу на ее запястье и говорил очень многое, не произнося ни слова. Потом перекинулся парой фраз с гостями и утащил Татум ближе к беседкам, обещая показать уток в пруду на заднем дворе и «аллею желаний», сделанную из посаженных в два ряда елей.

— Кстати, – обернулась к парню Тат, – тебе не кажется, что вафли – это просто блинчики с прессом? Черт, это что, коринфские колонны? В летней беседке? Жирно и похвально, что сказать, – задумчиво пробубнила она, смотря в сторону строений поодаль.

— Иногда я задаюсь вопросом, как работает твой мозг. – Вертинский приобнял ее за талию, кивнул в знак приветствия двум проходящим мимо женщинам с бокалами «Мимозы». – Только что кидалась в гостей отсылками к произведению Голонов, а теперь говоришь про блинчики, – посмеивался Крис. – Что ты такое?

Татум улыбалась тепло, по-летнему.

Крису казалось, Дрейк – само воплощение жаркого июня. Она взглядом могла расплавить асфальт, что уж говорить о стене настороженности между ней и незнакомцами.

Главное, что было притягательным в Татум, – это скорее нежелание, чем неумение стопроцентно вписаться в здешнюю среду. Крис знал: если бы Дрейк захотела, она бы могла смущенно смотреть в пол и делать книксен перед каждым гостем, но она не хотела.

Если Татум Дрейк было смешно – она смеялась, если в тарталетке попадалась горчинка – она кривилась и шутила, привлекая к проблеме больше внимания. Дрейк как-то заметила недоуменный взгляд Вертинского на ее действия за столом, когда она вытаскивала все кусочки помидоров из салата: «Не смотри так. Я могу быть калькой каждого из этих людей, поменять цвет волос и даже запах кожи, стать одним целым с этим обществом. Я могу снизить градус эмоций и не говорить так долго о том, что пирожные на десерт были потрясающими, но могу этого не делать. Поэтому и веду себя так – потому что могу».