Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 124

— Где вы шворкались? – спросил Глеб. – Ты мои джинсы утащила. Когда уже жопу себе нажрешь?

Маринка смеялась с полным ртом. Яська повизгивал.

— А мамка мне сказала, что поедет мне документы делать.

— А мне?

— Тебе тоже сделает. И еще я Лизке звонила.

Глеб затих. Глаза его заблестели в полумраке веранды.

— И что?

— Говорит, учится. Тяжело, устает.

— Я ей тоже позвоню.

— Нафига?

— Голос ее хочу услышать.

Маринка потупилась и бросила картошку, глухо ударив ей о дно кастрюли.

— Не треба. Там ее злая сестра подходит. И она говорит, чтобы ей на сотовый звонили. Чтоб она подошла.

— А что такое «сотовый»? С антенной, что ли? Переносной?

— Ну да, который можно с собой носить.

— А… у нее есть такой?

— Есть. Она ж богатая.

— Как на него переговоры заказывать?

— Пойди у почтарьки спроси.

Глеб отмахнулся:

— Ты божевильная, чи шо? Вона не знает, шось такэ «сотовый»! Подумает, что я сатану вызываю, и прогонит меня…

Глеб пнул Маринку ногой, та слетела с кровати, и на нее повалился с табуретки Яська.

Яська засмеялся и заревел одновременно.

Он часто так делал, потому что обычно не знал, как ему быть, а тут началась потасовка.

Маринка сгребла Яську грязными руками и утащила спать.

— Дети подземелья, – сказал Глеб, провожая их взглядом.

Он оделся потеплее, отвоевав у Маринки свои джинсы, и пошел запрягать Реву.

Серый жеребенок Пепел почти подрос, и Глеб всюду брал его с собой, чтобы продать кому-то хотя бы за еду для Ревы. Уже было видно, что он будет тонконогим, изящным молодым конем.

А белая кобылка Муха пока стеснялась далеко бегать: может, уставала, может, характер показывала. Но чуть была недовольна, как издавала нежный перепев – то ли ноздрями, то ли губами, – вредничая почти по-девичьи, и в этом была вся к ней Глебова любовь.

Аделина Ивановна любила пойти на нехожалых ногах к ней в закуток и говорила:

— Обмакнулась душа бессмертная в плоть…

Это была цитата из Льва Толстого. И в этом холодном, сквозящем закуте она звучала раздирающе-убийственно.

Пожевывая сигарету, Глеб накинул на Реву седло и вывел ее из сарая. В углы шарахнулись крысы прямо из-под ног.

Глеб не любил крыс, переходящих к ним от соседей – от Мешковых и Отченашей, которые держали свиней, – и ему казалось, что настанет день, и крысы, не найдя еды, выжрут запасы овса для Ревы. Поэтому притащил две железные бочки со свалки за Ровцом, опалил их и все едомое скотиной зерно складывал туда, надвигая сверху тяжелые крышки от грызунов.

Рева и Пепел весело бежали по утрамбованной грузовиками грунтовке до самого райцентра. Глеб поехал через лес и часто уводил лошадей на обочину, навстречу ехали лесовозы, гремя расшатанными бортами. Летом лес продали неизвестному брянскому князьку из чиновников, а теперь начали уничтожать дубравы и лесополосы, приросшие к ним в те годы, когда лесничество перестало следить за порядком, а только хищнически торговало лесом направо и налево.

В лесу Глеб встретил Нину Васильевну с корзиной розовых рядовок и на всякий случай спешился и повыкидывал значительную часть ложных грибов.

Нина Васильевна вела себя с Глебом очень сдержанно, но, увидав его прилично одетым, причесанным и даже побритым, спросила:

— А ты что? Невесту нашел? Или работу?

Глеб, запрыгнув в седло, вздыбил Реву и гордо произнес: