Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 132

Три семьи, сразу видать: хозяева да хозяйки, дети, узлы, мешки, корзины, будто не скудноимущие пашенные переезжают, а кто побогаче.

— Гляди – макитра. – По одному наклону головы можно было понять, что на душе у Домны.

И правда, из лодки выходили бабы, немолодые, в теле, а последней – крепкая, статная девка, возле нее уже вьюнами вились молодые казаки.

— Ты в проруби-то ее не топи, – не удержалась Нютка от колкости. Хоть и сдружились теперь, и все простила, да жива обида-змейка, как ворохнется иногда…

— Не буду. Река-то замерзнет не скоро еще.

— Чего ж ты маешься? – сменила тон Нюта. – Афоня души в тебе не чает. Зачем ему чужие макитры-то?

Домна помолчала и сказала тихо:

— А ежели ему надобен… – И кивнула на Нюткино пузо.

Не стала она глядеть на суету и толкотню, выругалась сквозь зубы и ушла, гордо подняв голову.

К вечеру три срубленные избы заполнились людьми. Пашенным помогали все: несли тюки с добром, показывали, где сподручнее брать водицу, делились снедью и приглядывались к каждому. Нет ничего любопытней: понять, чего стоит другой человек, каков его нрав, каков грех, есть ли с ним что общее или, напротив, чуждое, то, что может обратить во врага.

* * *

— Как ты да сыночек мой?

Петр Страхолюд провел по животу с такой лаской, что защипало в глазах. Да ежели бы на него какая девка призывно глянула, и Нютка бы последовала примеру Домны. Прорубь не прорубь, а в косы бы вцепилась!

— Все ладно. – Не стала жаловаться на десятника, говорить о своих страхах да тягостях. Ей надобно силой мужа наделять. – А ты отчего невесел?

Петр пытался отмахнуться от ее вопросов, да все ж сказал без охоты:

— Пашенных сюда прислали. Жалованье обещали по пять рублей на человека. А есть они чего будут? Озимые, дай Бог, посеют, а сена – и того нет. На голову им выдали по две меры ржи да овса на месяц. С голоду им пухнуть, что ль…

Нютка о том не ведала, воеводы да прочие умные мужи пусть о том радеют. Она только тихонько вздохнула, прижалась к мужу:

— Мы подмогнем.

Хлопнула дверь, и Нюта отпрянула от мужа. В уединение их всегда кто-то вторгался, будто назло.

— Здравствуй, братец, здравствуй, сестрица. – Ромаха шутовски поклонился, стянул сапоги так, что они стукнулись о стену.

Нютка поморщилась, но ради дружелюбного «сестрица» она готова была стерпеть и не такое безобразие. Рос ее живот – и Ромаха становился добрее.

— Поработали всласть, – рассказывал он, прихлебывая квас и притом успевая то почесать голову, то вскочить и пересесть на другую лавку, звякнув серьгой. Глаза его блестели, будто светляки в лесу. – Обычай у них чудной. Кто помогает – бабы всех проходят и оделяют куском хлеба, поят молоком. И троекратно… Вот так! – Он причмокнул губами.

— Теперь каждый день будешь ходить в деревню да помогать?

Петр сказал то серьезно, но Нютка услышала насмешку и прикрыла рот ладонью. Потешаться над Ромахой нельзя, обидится еще… А сласть как хочется!

— Отчего каждый? Трофим-то не разрешит. Нюта, сестрица, а? – завел Ромаха опять, да таким голоском – льстивым, сладким, – что она улыбнулась, уже не скрываясь.

— Чего тебе, братец?

— Рубаха-то моя выходная, гляди! – Он вытащил из сундука белую косоворотку и кинул на колени Нютке. – Края обтрепанные, сама грязная. Ты…

— Починю. Как звать-то ее?