Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 138

— Но я же… Я же ведь… что? Меня нельзя любить? Ты врешь! – задохнулась Фиса.

— Да, ты хорошая. Только я не тот.

— А кто тот?

— Я не знаю.

— Как же это все… – застонала Фиса, указывая рукой на оленей и солнце на вызолоченном солнцем ковре.

— Это все, – коротко ответил Глеб, и Фиса, чтобы заглушить собственный вой, схватила себя зубами за самовязаную бордовую кофту на запястье.

Бабка, видно уязвленная тем, что не участвует в важном разговоре, что-то промычала за шифоньером.

Фиса округлила глаза:

— И что, мне теперь тут с ней одной оставаться? Как? Опять? С ней?

Глеб пожал плечами. У него было совершенно незамутненное чувство, что он спасает свое божество от падения в нечистоты или какие-то другие бездны общечеловеческой мерзости. Сказать это он не мог, но про себя думал приблизительно так. А также назвать имя этого божества не сумел, чтоб еще больше его не унизить.

— Это Лизка? Она?

Глеб вскочил со скрипящего от старости стула, который тут же пал навзничь за его спиной, и почти у самых глаз Фисы махнул указательным пальцем.

— Не смей, ясно тебе? Даже имя называть.

Фиса была похожа на мышь, которая выкупалась в керосине.

Уголки губ ее снова приняли нормальное состояние, глаза поледенели.

— Ну и вали.

Глеб вышел под гулкое мычание бабки, ударил калиткой, и только тогда, когда на холме пропала из виду его фигура в курточке, Фиса упала на кровать и заревела.

* * *

Дома все было по-прежнему.

Аделина Ивановна хворала и сама себе порола в ногу уколы. Яська был в социальном приюте уже больше месяца. Маринка с Адолем как раз поехали, повезли ему вкусности, которые Аделина купила на только что назначенную ей пенсию по инвалидности. Теперь они «жировали», так как появились хоть какие-то официальные деньги и Адоль подобрел.

Глеб почти на цыпочках прошел по комнате. Мать его заметила не сразу и как-то отстраненно проговорила, засияв при этом выпуклыми глазами:

— А, вернулся, ухарь-купец.

— Вернулся.

— Налей-ка мне чарочку.

— Бухали без меня?

— А что нам еще делать? Надо как-то оправдывать фамилию.

Мать, с распущенными седыми косами, с круглой головой на тонкой шее, с глазами, неестественно выкатившимися в последнее время, натирала больные ножки, больше похожие на ветки, «золотым усом».

— А мне москвичи дали настойку. Только сказали не пить. Жаль. Пахнет хорошо…

Глеб обнял ее, хотел прослезиться, но решил, что этого уже и так через меру. Поэтому, найдя под столом бутылку початого вина, разлил себе и матери поровну. Они чокнулись, выпили и еще долго говорили о том, что ждет Россию, если вдруг что-то пошатнется в политике. Потом мать спросила про военкомат.

— Да нормально. В конце мая уйду, – ответил Глеб, роняя золотую голову на руки.

— А… в мае… Ну, это ничего. А ты знаешь, мне тут почта что рассказала… Паспортистка-то жена военкома.

— Я уже знаю.

— Так она ему подарила шесть звездочек золотых… на парадный китель. Сделала загранник нашему ювелиру, Саенко Василию… И тот из коронок золотых снятых поделал звездочек.

— Красиво жить не запретишь, – вздохнул Глеб.

— Чтоб они сдохли, – в сердцах всхлипнула Аделина Ивановна и выпила стопку вина. –  Что, эта бабенка из колхоза совсем никуда не годится?

— Только плакать, – ответил Глеб.

— Я догадывалась, что Елизавета сломает тебе жизнь.