Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 15

— Ярина я, — бабка и не напугалась вовсе, осердилась. — Обутки сторговала в Кожемякине, там мне и кожух дали. Сказывали, что от пожарища остался. По сию пору от него гарью несет.

А у Хельги наново заноза в сердце ткнулась: вспомнил головни дымящие и очелье Раскино.

— Ладно, — поник Тихий. — Свезу тебя в Изворы, не трону боле.

— Благо тебе, благо, — бабка закивала часто, запахнула на себе полы одежки и согнулась.

Горб ее страшный вздыбился, ноги поджались, и Хельги принялся корить себя. На старуху накинулся, орал, а почто? Ни меча при ней, ни лука: не вой, не тать.

Пока Хельги унимал злобу, пока зубами скрипел, обозец подошел к Зубарям. Весь малая, но чистая, опрятная. Домишки добротные, другу к другу не жмутся. Печь общая по главной дороге, какая делила селище на две части, дерева высокие, заборцы крепенькие.

— Здрава будь, — Тихий увидал молодуху у ворот. — Скажи, красавица, снеди не строгую у тебя?

— И ты здрав будь, пригожий, — бабенка улыбнулась, зарумянилась. — А чего ж не сторговать, сторгуй. Ныне и рыби в достатке, и жита осталось. До тепла дотянем. И то, глянь, весна-то ранняя.

Хельги и сам улыбнулся круглощекой молодухе, подмигнул:

— Как звать тебя? Чьих?

— Вольга я, Кузнецовых, — косы перекинула за спину, выпрямилась, хвастаясь и рубахой шитой, и грудью спелой. — А ты чей же? Говоришь по-словенски, а опояска варяжья.

— Дружинный князя Рюрика. Знаешь такого?

Молодуха оглянулась сторожко и зашептала:

— Знаем, знаем Рарога. Того месяца проходила мимо ватага, сказывали, что вои Водима Хороброго. Кузню нашу развалили. И не пойми с чего, то ли по злобе, то ли потешиться хотели. Слыхала, ильменские хорошо зажили, князь Рарог рядом, дружина его веси обороняет. А мы вот ничьи. Князь-то твой загнал Хороброгов навь, а нам беда. Озоруют его ватаги, нет на них управы. Они злобу свою тешат, а мы терпи.

— Не печалься, вскоре и вам послабление выйдет. Сам приеду тебя беречь, — скалился Хельги.

— Да ну тебя, болтун, — молодуха засмеялась, прикрыла милое личико рукавом.

Тихий кивнул Звяге, а тот легко сошел с седла, высвистал ратных и повел за бабой на подворье. Через малое время вернулись, принесли мешок со снедью.

Хельги оглядывал весь и примечал, что и на него смотрят, переговариваются.

— Тихий, слышь, и среди Водимовых весей есть недовольные, — зашептал Звяга.

— Вижу, дядька, вижу. Уж третья весь такая. Но есть и иные, ты сам знаешь. Пройдем еще одну ближе к Волхову, вызнаем как там, а уж потом к Новограду. Ньял обещался к Изворам подойти на драккаре, обратно водой вернемся.

До леска добрались легко: грязь дорожная подсохла, телеги не увязали, лошади шли ходко. Хельги тому и порадовался, и нет: все об Раске раздумывал, жалел, что не дожила до тепла, не видит ни солнца ясного, ни неба, какое радовало нынче просинью.

На круглой поляне у старого кострища обозники запалили огонек, повесили на палки тугой туес, запарили пшенца, да с рыбкой. Ратные, учуяв варево, рассупонили брони, расселись вкруг и вынули ложки.

Тихий и сам потянулся к опояске, вынул черпало, какое завсегда держал наготове: воинская доля не так, чтоб сладкая — поел не тогда, когда пузо подвело, а когда ворог дозволил.

— Глянь, уселась горбатая, — шипел Звяга. — Попомни меня, Хельги, сглазит нас эта кикимора.