Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 160

— Рассуди, десятник, – зашумели казаки.

— Не нашего ты роду-племени, Лешка-Волешка, – протянул Егорка Рыло и пьяно улыбнулся. – Вогулешка? Э-э-э?

Язык его заплетался, словно утерял он над ним власть. Голова качалась, будто шея худо ее держала.

— Ты чего так говоришь? Наш он, казак, веру принял, саблю взял, с нами ходит!

— Принял… А сам, поди, божкам молится.

— Что сказал?

Ежели раньше Петр Страхолюд, сын Савелия Качурина, мог молчать да поминать про Христову щеку – ударили по правой, подставь левую – теперь нельзя. Не сможет за себя постоять Волешка – значит, ему надобно вступаться. Не будут уважать, не будут за таким десятником казаки идти.

— Свиное Рыло, сюда иди.

— Да ты чего?

Казак вытаращил свои маленькие, будто свиные, глазки. Казалось, хмель выскочил из него. Привык, привык задирать да не получать оплеухи.

— Я же ничего худого!.. Шутил ведь. Петр, охолонись! Я ж ему сказывал, не тебе.

— Иди, иди, ежели такой смелый, – зашумели все.

Тем, кто давно знал Петра, было ведомо: повадкой спокоен, даже равнодушен. Только, ежели надобно, всякого поставит на место. Людям новым, не знакомым с ним, было еще любопытней: чем закончится драка.

— Да ничего такого не сказывал. Золотая баба али обычная, из мяса, – упирался Егорка Рыло. – Русский али вогул. Друже, вы чего? Волешка, давай обнимемся.

Казаки теснили Егорку к Петру да придерживали, чтобы не убег. Тут же освободили место в центре, на вытоптанной земле, а сами встали в круг – чтобы всякому было видать.

— Чего? Чего вы? – Он, смелый на словах, всегда тушевался, ежели доходило до кровушки.

Петр молчал, растирал кулаки, вспоминая, как той зимой налетел на Егорку да воздал ему по заслугам. Там было иное: гнев хлестал через край, за синеглазую, за честь ее вступился. А здесь – глупость пьяная, не боле. И Волешкина безответность.

Петр и Рыло встали напротив друг друга, один держался на ногах крепко, чуть присел, чтобы ловчее отбиваться, другой покачивался, будто дерево на ветру.

— Долго ждать-то будем? Не хотят драться!

— А может, щелбана Егорке отвесить?

— Лучше пусть козлом помекает, хоть потешимся.

Казаки заскучали, видя, что драки не видать. Петр был не из тех, кто кидается на слабого, Егорка боялся и шаг сделать.

— Афоня, отвесь ему щелбанов, – попросил нелепое Петр и ушел к столу. Гадко стало на душе, отчего – и сам не ведал.

— Раз! – Афоня отвесил звонкий щелбан по Егоркиному лбу.

— Два!

— Три!

Казаки не успокоились, пока не заставили проигравшего встать на колени да помекать ретивым козлом на всю улицу. Петровы псы от того взбеленились, принялись гавкать да носиться вокруг Егорки.

— Теперь обнимайтесь!

Замирили Рыло и Волешку, выпили еще несколько ковшей пива, разошлись по домам. Только растерянные, пьяные, а потом налившиеся злостью Егоркины глаза Петр помнил еще долго.

А еще решил, надо Волешку учить, как за себя постоять. Не всегда Петр Страхолюд или кто похожий рядом будет. Такие Егорки своего не упустят.

* * *

На Ивана Долгого[88], провожая мужа в дорогу, пролила три ручья слез: на зорьке, когда собирала снедь в дорогу; на пороге, когда обнимала горячо; на берегу, куда побежала, чтобы взглядом проводить да перекрестить.

Разлука предстояла долгой: воевода велел казакам сотника Трофима идти до Пелыма и дальше, собирать дань с вогулов, самоедов да прочих – о них Сусанна знала мало. А вот про мужа, за которого сердце болело, про любовь свою жгучую – много… Предстоящее лето казалось долгим, одиноким да маетным.