Ты ушла, зная - Лия Моррейн Страница 22

— Стой.

Она схватила его за запястье.

— Это что?

Адам сделал вид, что не понимает.

— Где?

— Вот это, – она ткнула пальцем в оранжевую нитку. – Ты её всё-таки носишь.

Парень неловко усмехнулся.

— Ну да.

— Ты же снял её тогда. В тот же день.

— Ну… – он пожал плечами. – Тогда было странно её носить.

— А сейчас не странно?

— И сейчас тоже странно…

— Тогда зачем надел? – она прищурилась.

Он замялся. Почесал шею свободной рукой.

— Чего пристаёшь? Не знаю я… Просто захотел, – потупил взгляд вниз.

— Просто захотел? – она улыбнулась.

Адам фыркнул.

— Ладно, не «просто». Ну… – он запнулся, – ты ведь тогда написала, что думаешь обо мне, и всё дела, – почему-то ему стало очень неловко от её пристального взгляда.

Анна замолчала.

— Про ниточку?

Он кивнул.

— Не хотел, чтобы это было… ну, типа, пусто.

Она смотрела на него дольше обычного. Потом снова коснулась браслета, провела пальцем по нитке.

От этого прикосновения его будто слегка ударило током. Ничего сильного – просто сердце вдруг стукнуло быстрее, а кожа под ниткой стала горячей.

— Дурак, – сказала она тихо, но без насмешки.

Парень улыбнулся.

— Знаю.

Анна отпустила его руку.

— Мне нравится.

— Мне тоже, – ответил он уже увереннее.

И больше они это не обсуждали.

Лето Адам всегда любил больше других сезонов. И одновременно – боялся его. С окончанием школы исчезал привычный ритм. Не было уроков, не было поводов выходить из дома. Он оставался один на один с семьёй – с их делами, ожиданиями, просьбами «раз ты дома, помоги». В этом почти не было отдыха. Только длинные дни и ощущение, что от него снова чего-то ждут. Родителям такой Адам нравился больше: спокойный, незаметный, не спорящий. Он привык соответствовать их представлениям о себе – настолько, что иногда ловил себя на странной мысли: уже не помнит, каким был без этого «надо». Июнь прошёл в городе. Почти всё время – дома. День рождения прошёл, как обычно, – за длинным столом с семьёй и друзьями отца. Разговоры взрослых, тосты, вопросы о будущем. Этот день он никогда не любил. По-настоящему радовался ему лишь однажды – тогда, когда они с Анной только начали сближаться. В остальные годы день рождения оставался формальностью, которую нужно было пережить.

А потом июль всё изменил.

В конце месяца семья уехала за границу – в квартиру, которую считали «местом отдыха». На деле там было жарко, тесно и шумно. Отец решил собрать всех. Даже старшую сводную сестру Адама – от первого брака отца. Они почти не общались, но родитель настоял: «Семья должна быть вместе». Адам её не любил. Она говорила резко, язвила, умела задеть так, что вроде бы ничего серьёзного не сказала – а неприятно становилось надолго. В тот день его отправили гулять с ней и младшей сестрой. «Проведи время нормально», – сказали ему. Прогулка тянулась бесконечно. Сестра жаловалась на жару, спорила по мелочам, отпускала колкости. Он шёл рядом, молчал, считал шаги и ждал, когда это закончится. К вечеру вернулись домой. В квартире уже играла музыка. Отец включил её слишком громко. Было много людей – знакомые, друзья, чьи-то родственники. Гости смеялись, перебивали друг друга, кто-то танцевал прямо в проходе. Отец пил. Это было видно сразу. Он говорил громче обычного, смеялся слишком долго, хлопал людей по плечам сильнее, чем нужно. Несколько раз начинал один и тот же рассказ. Потом вдруг начал спорить – резко, почти агрессивно, не слыша, что ему отвечают. К ночи гости разошлись. Квартира стала тише, но напряжение осталось – как воздух перед грозой. Все разошлись по комнатам. Адам лёг, стараясь уснуть быстрее. Он всегда так делал, когда чувствовал тревогу – притворялся, что её нет. Он уже почти провалился в сон, когда раздался крик. Потом – глухой удар. Как будто что-то тяжёлое упало или во что-то врезались.