Ты ушла, зная - Лия Моррейн Страница 23

Он замер.

Через несколько секунд дверь распахнулась. В комнату вошла мать. Лицо бледное, губы сжаты.

— Лежите. Не выходите, – сказала она резко, глядя на детей. – И ни звука.

Её голос не повышался – от этого было страшнее. Она закрыла дверь. Адам остался лежать, глядя в потолок. Сердце билось слишком быстро. Он пытался убедить себя, что всё в порядке. Ему было четырнадцать. Младшей сестре – десять. Младшему брату – шесть.

Через какое-то время сестра вышла из комнаты – посмотреть, что происходит. Он запомнил, как долго её не было. И как потом она вернулась.

— Адам… – сказала она.

Голос дрожал.

— Папа бьёт маму.

Её лицо он запомнил навсегда. Широко раскрытые глаза. Ужас, который невозможно спрятать. Крики усилились. Потом – удары. Адам попытался встать. И не смог. Ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Он сидел на кровати, сложив ноги так, как сидят, когда тянутся – не осознанно, а потому что тело ищет хоть какое-то устойчивое положение. Колени смотрели в стороны, ступни почти соприкасались. Он не помнил, как сел именно так.

Дверь распахнулась резко. Отец стоял в проёме. Лицо перекошенное, дыхание тяжёлое, движения резкие, будто он не помещался в собственном теле. Он не подошёл ближе. Остался у двери.

Ещё удар. Что-то с грохотом врезалось в стену.

Отец шагнул к нему и схватил за грудь, сжав футболку в кулаке так резко, что ткань впилась в кожу. Потянул вверх – почти приподнял.

— Смотри на меня.

Адам не поднял глаз.

Кулак сжался сильнее. Воздуха стало меньше.

— Я сказал, смотри!

Он дёрнул его ближе.

— Четырнадцать лет – и что? Ни характера, ни смелости. Только молчать и прятаться. Тень. Понимаешь? Тень!

Слова били быстрее, чем дыхание.

— Думаешь, твои пятёрки что-то значат? Без них ты вообще никто. Пустое место. Мне стыдно за такого сына.

Последние слова он сказал почти спокойно.

И от этого стало хуже.

Адам чувствовал, как пальцы немеют. В ушах стоял гул. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. Он понимал, что должен что-то сказать. Хоть слово. Но язык будто прилип к нёбу.

Он смотрел чуть ниже отцовского подбородка, в складку на воротнике рубашки. Если поднять глаза – придётся существовать. А так можно было почти исчезнуть.

Грудь сжимало не от боли – от унижения. От того, что каждое слово будто находило внутри подтверждение.

Отец отпустил его резко. Адам пошатнулся, но удержался на ногах. Внутри стало пусто. И очень тихо.

— Я видеть тебя не хочу. Ни сейчас. Ни потом.

Отец махнул рукой, будто отмахиваясь от мусора.

— Слабак. Ничтожество.

Из коридора снова донёсся крик матери. Глухой, сорванный. Отец развернулся резко, почти с облегчением, и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Адам остался сидеть. В той же позе. С теми же руками, сжатыми в кулаки. Он не запомнил, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё расплылось. Снова крик. Резкий, сорванный. Потом – удар. Не по стене. По человеку. Ещё один. Голос отца – уже не слова, а рваные звуки, злость, тяжёлое дыхание. Что-то деревянное треснуло. Ударило. Снова. Мать вскрикнула – коротко, будто воздух выбили. Потом стало тише. Неправильно тише. Дальше – глухие удары. Ногами. Кулаками. Чем придётся. Адам слышал каждый звук так отчётливо, будто стены не существовало. Каждый удар отдавался где-то внутри – в груди, в висках. Он сидел на кровати, не двигаясь. Даже дышал осторожно, почти бесшумно. В ушах стоял гул. Пальцы дрожали, и он сжал их под одеялом, чтобы остановить эту дрожь. Он смотрел на дверь и не понимал, сколько это ещё будет длиться. Слова за стеной не были обращены к нему, но они всё равно нашли его.