Пышка. Похищенная для кавказца - Айрин Лакс Страница 23

Стеша медленно поворачивается ко мне. Её голубые глаза полыхают, как лёд на солнце.

— Ой, спасибо, что предупредил, дорогой, — говорит она мягко, почти ласково. — Я уже почувствовала себя брошенной запаской. Очень комфортно, правда. Одну люблю, другую — е..

Этот её тон — издевательский — действует на меня как удар под дых. Кровь мгновенно закипает.

— Хватит! — рычу я, резко сворачивая на обочину. Машина останавливается с визгом шин. — Хватит твоих шуток, твоего саботажа и твоей наглой улыбки! Ты живёшь в моём доме, ешь мой хлеб, спишь в моей постели — и всё равно ведёшь себя так, будто тебе мало!

Стеша смотрит на меня несколько долгих секунд. Дождь уже начал стучать по крыше.

— А как мне себя вести, Магомед? — спрашивает она тихо, но в голосе уже слышится сталь. — Плакать? Умолять тебя? Стараться быть хорошей женой, когда всё внутри против этого? Извини, но я не умею притворяться. И не умею продаваться за цацки. За продажной любовью — к Салтанат, пожалуйста, она сразу выкатит тебе чек!

Я взрываюсь.

— Рот закрыла, ясно.

— Правда глаза колет? Какой же ты лицемерный кобель. Сам слюни на меня пускаешь, то на грудь зависнешь, то по попе хлопнешь, то в трусики лезешь, как к себе домой, а собираешься жениться на другой и говоришь о чувствах.

— Я могу иметь двух жён.

— И каждую обеспечить.

— Тебе денег мало?

— Мне нужны не деньги! Мне нужно то, чего ты мне никогда не сможешь дать. В тебе только член хорош, я вышла замуж за член! Очень приятно, господин член, но твой хозяин — мудак.

— Пошла отсюда.

Я, наклоняясь через неё, резко открываю дверь. Холодный ветер и дождь сразу врываются в салон.

— Что?

— Я много раз тебе говорил, прикуси язык, русская, ты на Кавказе. На Кавказе дурных жён учат уважению. Пошла, остыла. Подумала о своём поведении. Вернулась просить прощения, — чеканю.

Киваю на ширинку.

— Ты знаешь, как это сделать. Хороший отсос в качестве извинения — лучшее, что ты можешь сделать.

Стеша смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На секунду в них мелькает настоящая боль, но она быстро прячет её за привычной улыбкой.

— Ты серьёзно? Прямо здесь? Под дождём?

— Я сказал — выходи, остынешь. Или сразу принимайся сосать, если хочешь вернуться домой в комфорте.

— Или что? Пешком? Под этим ливнем?

— Извинения и хороший отсос, и я закрою глаза на твои выходки. Нет — пойдёшь пешком. Может, хоть тогда поймёшь, где твоё место!

— Хорошо. Как скажешь… муж.

Ждал, что она нырнёт под руль.

Она медленно отстёгивает ремень. Дождь уже льёт как из ведра. Стеша выходит из машины, и через секунду её свитер и волосы промокают насквозь. Она стоит на обочине, смотрит на меня сквозь пелену дождя и показывает мне два средних пальца.

— Пусть тебе Салтанат отсосёт! — перекрикивает дождь. — Даже если она первая минетчица у вас в ауле, об этом никто не узнает. На лице не написано, даже если на него кончали, а во рту девственности нет!

ВОТ СУКА!

И права же, чертовка, права!

После того, как мы договорились с семьей Салтанат, я отвозил её домой.

Были поцелуи, прикосновения, а потом она немного подержала за щекой, но сказала, что больше «ни-ни», просто любовь и ревность в ней взыграли…

А теперь слушаю и думаю: такая ли правильная Салтанат?!

Ааа, русская гадина, отравила все мои мысли!