Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева Страница 30

Я схожу с ума.

Или впервые за много лет становлюсь здравой. Трезвой. Прозревшей.

Я открываю глаза. Патриаршие пруды блестят в лучах заходящего солнца — вода кажется расплавленным золотом, жидким огнем. Утки собрались у берега, вытянули шеи, ждут подачек от редких прохожих. Я смотрю на них и думаю о стае. О том, как они держатся вместе, как защищают друг друга, как заслоняют птенцов от ветра своими телами.

Я — их вожак. Трех птенцов. Скоро — четырех.

Иду домой. Каждый шаг — через силу. Ноги налились свинцом, живот тянет — новая жизнь напоминает о себе тяжестью и тошнотой. Четвертая девочка. Я сделала тест. Вчера получила результат. Сидела на краю ванны, смотрела на него и плакала. Не от разочарования. От облегчения.

Девочка. Снова девочка.

Святослав хотел мальчика. Он получил бы мальчика от Анастасии. А я получила девочку. И это правильно. Потому что этот ребенок — мой. Только мой. И она не должна быть чьей-то несбывшейся мечтой. Она — моя реальность.

Я захожу в подъезд. Лифт пахнет чьими-то духами — сладкими, приторными, как сироп от кашля. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о ней. О ее квартире с белыми стенами и золочеными рамами. О ее кресле, в котором она сидела, как на троне, положив руку на живот.

«Он выбрал меня», — сказала она.

А он выбрал никого. Просто сбежал от себя.

Дверь в квартиру открывает Вера. Она стоит на пороге, сложив руки на груди, точная копия Святослава в этом жесте — я узнаю его. Серые глаза, темные брови, твердая линия губ. Но в ее взгляде — мое. Упрямство. Железо.

— Где ты была? — спрашивает она. Не «мама, где ты была». Просто «где ты была». Как равная с равной.

— Гуляла, — говорю я. — Свежий воздух полезен для беременных.

— Ты была у нее, — говорит Вера. Не вопрос. Утверждение.

Я замираю.

— Откуда ты...

— Я видела адрес в твоем телефоне. Ты забыла его выключить на кухне. Я прочитала переписку.

Мир снова останавливается. Я смотрю на свою десятилетнюю дочь — на ее маленькое, серьезное лицо, на ее сжатые кулаки, на ее дрожащие губы — и понимаю, что она прочитала всё. Про Анастасию. Про беременность. Про то, как ее отец целовал другую женщину. Про то, как он хотел сына.

— Вера, — говорю я тихо. — Прости. Ты не должна была...

— Не должна была знать правду? — перебивает она. Голос звенит, как натянутая струна. — Что папа нас бросил? Что у него будет другой ребенок? Что он хотел мальчика, а мы — девочки — мы недостаточно хороши?

Она кричит. Я никогда не слышала, чтобы Вера кричала. Она всегда была спокойной, рассудительной, взрослой не по годам. Но сейчас она кричит, и слезы текут по ее щекам, и она не вытирает их, потому что слишком зла.

— Вера, — я делаю шаг к ней. — Ты достаточно хороша. Ты лучше всех. Ты — моя гордость. Ты — самая умная, самая красивая, самая...

— Тогда почему он нас не хотел? — шепчет она. — Почему?

Она падает в мои объятия. Я обнимаю ее, чувствую, как ее маленькое тело сотрясается от рыданий, как она вцепилась в меня, как в спасательный круг.

— Потому что он слепой, — шепчу я. — Потому что он дурак. Потому что он не понимает, что счастье — это не мальчик или девочка. Счастье — это когда тебя любят. А мы любим его. Мы всегда любили. Но он не умеет принимать любовь. Он только хочет. Хочет, хочет, хочет. И никогда не насыщается.