После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова Страница 32

— Да, — сказала Алина.

Максим не ответил сразу. Она слышала в трубке его дыхание — слишком неровное для человека, который всю жизнь держал голос под контролем. Потом он спросил:

— Она спит?

— Да.

— Я приеду.

Алина распахнула глаза.

— Нет.

— Мне нужно ее увидеть.

— Ты уже видел ее.

— Не так.

— А как? — устало спросила она. — Как отцу, который пять лет не знал о собственном ребенке? Поздно, Максим.

На том конце что-то негромко стукнуло. Будто он поставил ладонь на стол или слишком резко выдвинул стул.

— Не говори мне сейчас “поздно”.

— А что мне говорить? — голос у нее дрогнул, и она сама разозлилась на эту дрожь. — “Приезжай, конечно, заходи, посмотри на дочь, которую ты только что нашел в лабораторном письме”? Так, по-твоему, это должно работать?

— Я не прошу делать вид, что все нормально.

— Зато ведешь себя так, будто имеешь право прийти сюда в любую секунду.

Он коротко выдохнул.

— Потому что это мой ребенок.

— И мой тоже, — отрезала Алина. — Только я одна была рядом, когда у нее резались зубы, когда она впервые заболела ночью, когда боялась темноты, когда разбила колено, когда у нее поднималась температура под сорок. Я одна. И если ты думаешь, что после одного анализа можешь ворваться в ее жизнь без моего слова, ты ошибаешься.

На секунду ей показалось, что он сейчас сорвется. Повысит голос. Давлением, злостью, мужской яростью попробует продавить ее, как раньше. Но Максим заговорил тихо, и от этого стало только хуже.

— Я не могу сидеть и ждать, пока ты привыкнешь к мысли, что я ее отец.

— Придется.

— Нет.

Это “нет” прозвучало спокойно. Почти ровно. И именно поэтому ударило.

Алина встала из-за стола и подошла к двери детской. Соня спала, раскинув руки поверх одеяла, прижав щекой ухо потрепанного кролика. Свет ночника мягко лежал на ее лице, на ресницах, на темных бровях, в которых теперь Алине чудилось слишком много чужого.

— Ты не приедешь, — сказала она, глядя на дочь. — И не увидишь ее, пока я не решу, что можно.

— Не делай из меня чужого человека.

— Ты им был для нее все эти годы.

После этой фразы молчание затянулось.

Потом Максим спросил уже другим голосом. Тише. Опаснее именно своей сдержанностью:

— Она знает, что у нее нет отца?

Алина резко повернулась к окну.

— Она знает, что у нее есть мама. Этого пока достаточно.

— Это не ответ.

— Для тебя — возможно. Для пятилетнего ребенка — более чем.

Он помолчал.

— Как она меня называет?

— Никак.

— Ты вообще говорила ей обо мне?

Алина стиснула телефон крепче.

— Иногда дети спрашивают, почему у других в саду папы приходят на утренники, а у нее нет, — сказала она, не сразу понимая, зачем вообще отвечает. — Иногда я говорю, что так бывает. Иногда — что ее папа далеко. Иногда она забывает об этом на неделю. Иногда вспоминает два раза за день. И если ты сейчас спросишь, не больно ли мне было врать, я просто сброшу звонок.

Максим долго молчал.

Так долго, что она уже решила, будто связь оборвалась.

— Я не спрошу, — сказал он наконец. — Я знаю, что тебе было больно.

Эта фраза выбила почву у нее из-под ног хуже обвинения.

Потому что прозвучала без защиты. Без привычной жесткости. Слишком честно.

Алина первой оборвала разговор.

— Завтра на работе, — глухо сказала она. — Не здесь. И не ночью.

— Алина.

— Нет.