После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова Страница 40

На втором фото Соня уже смеялась.

По-настоящему.

С раскрытым ртом, с чуть смазанной прядью на лбу, с фломастером в пальцах и тем самым светом в глазах, который невозможно подделать.

Алина уставилась на снимок дольше, чем следовало.

Потом телефон снова мигнул.

Она не любит коричневый, если ты вдруг не говорила. Говорит, он обиженный.

У Алины дрогнули губы.

Она не ответила.

Не могла.

Потому что внезапно, в самый неподходящий момент, ее накрыло слишком сложным чувством. Не ревностью. Не злостью. Чем-то опаснее.

Облегчением.

Когда она вырвалась из офиса, было уже начало шестого.

Субботний город жил своей медленной жизнью. Свет скользил по стеклам, дети тянули родителей к витринам с мороженым, у входа в тот самый книжный магазин кто-то фотографировал мальчика в картонной короне. Алина почти бежала, чувствуя, как сердце колотится не от спешки.

Она увидела их сразу.

На полу у детского стеллажа, среди книжек и мягких пуфов.

Соня сидела, поджав под себя ноги, и что-то горячо объясняла, размахивая карандашом. Максим слушал ее так, как, наверное, слушал бы важного клиента или совет директоров: внимательно, не перебивая, с полной сосредоточенностью на человеке напротив. Перед ними лежала раскрытая книжка про океан, рядом — раскраска, в которой все киты были разноцветными и совершенно счастливыми.

На рукаве его рубашки было синее пятно от фломастера.

И именно эта нелепая, совершенно не подходящая к нему деталь ударила Алину сильнее всего.

Не идеальный генеральный.

Не мужчина из стеклянного офиса.

Не бывший, который однажды выбрал чужую ложь вместо ее правды.

Просто человек, сидящий на полу рядом с ее дочерью и терпеливо слушающий историю о том, почему акулы на самом деле “немножко нервные, а не злые”.

Соня первой заметила маму.

— Мам!

Она вскочила так быстро, что книжка съехала в сторону.

— Смотри, у нас кит с усами! И я почти не скучала. И мы еще читали про медузу, которая как суп. И…

Она тараторила, цепляясь за Алинину руку, а та смотрела на Максима и не могла не видеть: он тоже поднялся не сразу. Будто за эти несколько часов успел забыть, как снова стать жестким.

— Все нормально? — спросила Алина, и собственный голос показался ей чужим.

— Нормально, — ответил Максим.

Просто. Без нажима. Без той холодной точности, которой он обычно прикрывался.

— Он купил мне воду без яблока, — сообщила Соня. — И не скучал, когда я долго красила.

Максим посмотрел на девочку.

— Я героически выдержал.

— Не ври, — серьезно сказала Соня. — Тебе было интересно.

Алина невольно опустила взгляд, пряча неожиданную улыбку.

Что-то в ней сдвинулось.

Не доверие. Слишком рано.

Но и не прежний голый страх.

На выходе из магазина Соня вдруг зевнула так широко, что едва не потеряла равновесие. День, еда, впечатления, книжки, новые взрослые — все это, наконец, начало догонять ее усталостью.

— Домой, — вынесла она вердикт.

— Домой, — согласилась Алина.

Максим взял с пуфа детскую куртку.

— Я помогу.

Алина хотела сказать “не надо”, но не успела.

Соня уже повернулась к нему спиной и, не глядя, сунула руки в рукава с той абсолютной естественностью, с какой дети делают это только рядом с теми, кого за несколько часов успели записать в безопасных.

Максим осторожно потянул молнию вверх, поправил выбившийся шарф, и в этот момент Соня, сонная, зевающая, совершенно не думающая о весе слов, протянула к нему руки с шапкой и попросила: