Осколки вечности - Ульяна Мазур Страница 6

«Ты танцевала, как во сне. Но разве сон не стоит повторить?»

И рядом — две маленькие коробки из чёрного дерева. Я открываю первую.

Внутри — Щелкунчик. Фарфоровый, с офицерской выправкой и тонкой трещиной от виска до подбородка. Его глаза… не кукольные. Слишком живые. Те самые, что я видела в толпе.

Я отдёргиваю руку. На пальцах — тонкая пыль, словно от старого зеркала. Снаружи ветер усиливается. Где-то далеко звонят колокола. Я ставлю куклу на подоконник — лицом к окну. Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, слышу тихий щелчок. Как будто кто-то двинулся.

Я оборачиваюсь. Щелкунчик всё так же стоит на месте. Только голова— чуть повернута.

Прямо ко мне.

Я провожу пальцем по крышке второй коробки. Древесина гладкая, холодная, будто её только что вынули из снега. На свету переливается лак, и между прожилками темнеют тонкие золотые узоры — ветви, переплетённые в венец. А в самом центре — выгравированные слова:

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я повторяю про себя, тихо, как заклинание. Звук латыни ложится на язык странно — остро, будто укус. Может, это просто подарок от Академии? От кого-то из жюри? Может, это знак благодарности за то, что я не опозорила «Вальс Снов»?

Но почему тогда эти слова… почему они?

Шкатулка открывается с лёгким щелчком. Внутри — выстланное тёмно-синим бархатом пространство и маленький ключ, прикреплённый к крышке тонкой цепочкой. На ключе — выгравированные буквы:

E.V.

Мои инициалы.

Я замираю. Неужели кто-то сделал это специально для меня? Но кто?

Снаружи доносится далекий гул — звон колоколов с башни Раппенгарда.

Полночь. Снег бьётся о стекло, как рой белых мотыльков, и каждый удар будто откликается в груди. Я ставлю шкатулку на подоконник. Ключ всё ещё в пальцах. Может, это просто музыкальная коробка? Я поворачиваю ключ.

Щелчок. Тишина.

А потом — тонкая, почти неразличимая мелодия. Нежная, ломкая, как дыхание перед сном.

«Вальс Снов».

Моя музыка.

Но в ней есть что-то иное — скрытое, едва слышное второе звучание.

Будто за каждой нотой прячется шёпот. И чем дольше я слушаю, тем отчётливее он становится: словно кто-то поёт вместе со мной, издалека, сквозь лёд, сквозь время.

На стекле проступает иней, образуя тонкий узор.

Роза. Стальная, с застывшей каплей крови у самого кончика шипа.

Я моргаю — и рисунок исчезает. Только музыка всё ещё звучит, тихо-тихо, пока механизм не замирает. И в тот самый миг где-то в глубине комнаты раздаётся щёлк.

Едва слышный. Тот самый, что делает игрушка, когда ей поворачивают ключ.

Я оборачиваюсь.

Щелкунчик стоит ближе, чем я помню.

Его тень ложится на пол — длинная, неестественная, будто от живого человека. И под светом свечи мне кажется, что трещина на его лице стала чуть глубже.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся в висках.

— Это просто игра света, — шепчу я себе. — Просто тень.

Но внутри, где-то глубоко, шевелится странное чувство. Будто кто-тосмотрит.

Не из комнаты — изнутри шкатулки.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, и даже когда она молчит — кажется, будто я всё ещё слышу её мелодию. Тонкую, бесконечно далёкую. Как если бы где-то за городом, под толстым льдом, играли старый вальс, а я была его единственным слушателем.

Мама спит. Её дыхание — слабое, едва различимое. В другой комнате что-то шуршит — мачеха, наверное, проверяет свечи, чтобы не случился пожар. Она всегда всё контролирует. Даже ночь. Даже мои сны.