Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 69

Григорьич снова ударил. Но то ли полтораста грамм помешали ему утвердить руку, то ли ему было жалко и страшно, но неубиваемая Машка уже невыносимо громко кричала.

— Ну что ты творишь, дурак! – заругалась Нина Васильевна. – Руки у тебя не из того места растут, свиней ему бить!

Григорьич, схватив Машку за ногу, ездил за ней по жиже загона и, казалось, был обречен.

Глеб в это время перескочил через калитку, молча подошел к загону, открыл его, перекинул Машку на спину и одним движением обездвижил ее. Машка в последний раз взвизгнула, несколько раз дернулась и застыла. Григорьич сплюнул грязь.

— О, профессионал.

— Второго колоть? – спросил Глеб коротко.

Григорьич кивнул.

Глеб ногой откинул загородку, отделяющую его от Васьки, и через секунду и тот, коротко взвизгнув, также замер.

Глеб вышел из загончика. Он обтер штык-нож о тряпицу и загнал его за ремень.

— Хряка задержали… Надо было раньше с ним… а девку зря так.

Григорьич на мяклых ногах вышел следом.

— Ну ты же у нас многознающий, а я-то что… Я еще до армии в хозяйстве своем свиней бил. А потом… город… милиция…

— Нет, дядя Боря… Надо сначала колоть, а потом пить.

— Поговори мне еще!

— Ну… ладно, дядя Боря. Больше так не делай.

— Ишь, выискался, стервец.

— На это я так скажу, дядя Боря: не можешь срать – не мучай жопу.

Григорьич качнул головой:

— Да… да… правильно все сказал… Да ты не собирайся, погоди… разделывать будем.

— У меня нож для разделки дома. Я схожу.

— Мать! Поставь четвертину-то хоть! – крикнул Григорьич.

Глеб вышел со двора и столкнулся с Лизой. Пока резали свиней, она вылезла через окно и пережидала в лесу в одной пижаме. В ее взлохмаченном и беспокойно-недовольном виде было много милого.

— А… привет, – бросил Глеб, подавляя в себе желание прикоснуться к Лизе хоть пальцем.

— Все? – вздохнула она.

— Все. А чего ты испугалась? Ваш папаша всю свинью изрезал.

— Вот поэтому я и смылась в лес. Они так кричали!

— Как же ты хочешь быть деревенской, если боишься?

— А я не хочу быть деревенской! – фыркнула Лиза с презрением.

Глеб смерил ее взглядом.

— Да ну! А я думал, что хочешь…

И замолк. Крылья носа его раздувались. Лиза тоже сдвинула бровки и молчала. Глеб сплюнул и пошел домой за ножом, ничего не сказав.

* * *

— Наливай, дядя Боря!

— Ты ж не пьешь.

— Сегодня пью. – Глеб скосил глаза на Лизу, сидящую в углу с чашкой чая. Лиза сжала губы.

Григорьич налил, Глеб выпил.

— Щас-ка мы будем варить головизну* и делать этот… – перебирая слова, сказал Григорьич. – Ну, который из головы-то…

— Зельц, – подсказал Глеб.

— Да! Сальтисон! Э-э-э… это у вас зельц, а у нас – сальтисон.

— Фиолетово, – сказал Глеб, налил себе сам и выпил не морщась.

Григорьич, хмыкнув, закусил куском свежезажаренного мяса. Глеб есть не стал, занюхал рукавом и снова налил.

— Ну, за всех здоровье, быть добру, – сказал Григорьич.

— Добре, – отозвался Глеб.

— Хорошо мы проработали, Глебка.

— Будьмо*… – и Глеб, подмигнув Лизе, выпил еще.

Лиза, закусив губу, вскочила и выбежала в другую комнату, плеснув чаем из чашки на коврик.

— Лиза, иди свежины поешь! – бросила ей вслед Нина Васильевна.

— Я трупы не ем! Я ее с детства знала! – крикнула Лиза в ответ.

Глеб и Григорьич хором засмеялись.

— Ишь какая хрупкая! Тонкая душевная организация! Понял? – скривился Григорьич.