Сентябрь - Мехмет Рауф Страница 69

Мысль о Неджибе, брошенном умирать среди суеты Хаджер и забот ханым-эфенди, терзала Суад. Она видела в этом свой долг – и злилась на себя, что не может выказать всю силу охватившего ее порыва, всю жгучую боль своего сердца.

Ах, неужели даже сейчас она думает о той жалкой клевете, о той грязной лжи?..

Это была мучительная и тягостная неделя, полная борьбы и тревог, лихорадочных сомнений и терзаний. Сюрейя, вопреки своему обыкновению – как не раз замечала Суад – пренебрегать даже тем, что его живо интересовало, теперь с каким-то странным равнодушием твердил:

— Если бы что-то случилось – нам бы сообщили…

И не соглашался ехать. А ей хотелось крикнуть:

— Но ведь это ты сам рассказывал, сам плакал! Не ты ли два дня назад твердил, что не выдержишь? Почему же теперь ты так спокоен?

Она готова была произнести эти слова вслух – и с ужасом замечала, как его холодный, вопрошающий взгляд, тусклый от какого-то смутного подозрения, останавливается на ней. Она боялась, что ее волнение слишком заметно. Если Сюрейя увидит, что она не в силах сохранять хладнокровие, что так сильно интересуется состоянием Неджиба, не зародится ли в нем та самая мысль, которой она так пугалась? Но не находя причин для этой тревоги, Суад спрашивала себя:

— Неужели там действительно что-то происходит? – И сомневалась: – Разве можно назвать такие отношения любовью?

Суад оправдывала сама себя: разве не естественно проявлять участие к больному? Разве это не чистое, невинное чувство? И все же мысль, что любой, кроме нее, узнав о такой степени ее тревоги, мог бы справедливо заподозрить нечто большее, повергала ее в отчаяние.

— Что же мне делать? Это же катастрофа… Но ведь я невинна! – измученно твердила она про себя. И в этом изнеможении, чувствуя, что падает в какую-то бездонную пропасть, взывала: – О Аллах! Аллах, что же мне делать?

То была странная борьба – то отчаянная слабость, то страшное напряжение воли. Точно камень, сорвавшийся в бурное море, она то безвольно погружалась в пучину отчаяния, то вдруг находила в себе бешеные силы сопротивления – но камень неудержимо падал вниз, разрывая все преграды, с лихорадочной поспешностью погружаясь все глубже – прямо в самое ее сердце.

Спустя неделю пришло известие о том, что состояние больного не изменилось, и оставалось ждать срока, указанного врачами.

— Значит, все не так страшно, как мы думали, – сказал Сюрейя, – дай Аллах, чтобы…

Но Суад, раздраженная его внешним спокойствием, не нашла в этой новости утешения. Мысли о Неджибе, лежащем в том состоянии, что описал Сюрейя, лишали ее покоя. Сначала она думала, что тревога исчезнет вместе с болезнью, но иногда наступали такие мгновения, когда ей казалось, будто Неджиб теперь навсегда вплетен в ее жизнь, словно между ними образовалась неразрывная связь. Иногда эти мгновения растягивались – тогда ее охватывал страх, она дрожала и старалась не думать.

Под конец той недели ей приснилось, будто Неджиб умер, а она в жутком горе рвет на себе волосы и рыдает над его телом. О, это был ужасный сон! Бесконечная черная ночь… Неджиб мертв, лежит перед ней, а она всем существом своим кричит: «Неджиб! Неджиб!» – и этот стон полон такой скорби… Проснувшись, она почувствовала себя разбитой, будто упала с высоты. Она продолжала беззвучно рыдать, но слез не было – лишь стиснутые челюсти и виски, мокрые от горячего пота. Вдруг пот остыл, став ледяным. Не понимая почему, она не могла совладать с рыданиями – тот крик, тот вопль «Неджиб! Неджиб!» все еще звучал внутри нее.