Взлом проклятья, или Любовь без повода - Катерина Ежевика Страница 7

Но сдержалась, а когда он ушел, шар в моих руках нагрелся, став ярко-алым. И я поняла, почувствовала, как выпускать эмоции через руки. Наверное, так можно и с магией. Найти бы ее в себе.

Все это время я пыталась почувствовать, увидеть внутри себя искру. Просто сидела в позе лотоса и слушала тишину. Засыпалось в такие моменты очень быстро, но просыпаться от боли во всем теле было особенно неприятно. Пол в комнате нуждался в коврике, мягком и пушистом.

— Не хочешь спать на полу, медитируй. Это поможет быстрее раскрыть твой дар, — вот и все, что посоветовал этот изверг.

Большая, удобная кровать в пределах видимости, наверное, тоже выступала в качестве стимула. Однако как бы ни хотелось попасть в нормальные условия, но я не видела и не чувствовала ничего особенного.

Однако кое-что мне удалось. Я вспомнила свое детство, родителей и сестренку. Маленькую, ничего не умеющую кроху, я пыталась научить то ходить, то рисовать, то говорить: “Алена”.

А однажды я катала коляску во дворе частного дома, где мы тогда жили, мама в это время на кухне готовила обед. Сестренка не хотела засыпать, и я ее старательно уговаривала хоть немного поспать. Мне не терпелось поиграть в песочнице с новым набором, который накануне принес папа.

И вдруг прямо из внезапно засветившегося забора вышел старичок. Очень худойс тощей, белой косой, подметавшей наш подстриженный газон. Дед почему-то был без бороды, и меня это удивило, зато брови у старца тоже белые, густые и широкие. Они ниспадали ему на глаза, словно пряча недружелюбие своего хозяина.

Я смотрела на незнакомого старика с черными, колючими глазами и почему-то побоялась звать маму. Чувствовала опасность от пришельца и даже задвинула коляску с притихшей Юлей за спину. Его длинное тело и вытянутое лицо, а еще уши, какие рисуют у эльфов, намекали, что он не человек. Меня, ребенка десяти лет, насторожила не его инаковость, это было скорее чем-то интересным, но его взгляд, жесты, нечто, что не видишь, но чувствуешь. Старик сосредоточился на мне и сказал что-то непонятное. А потом я вдруг его поняла:

— Забери мой дар, девонька.

— Мама меня учила, что нельзя брать чужого, — ответила пришельцу, делая шажок назад и толкая спиной коляску.

Ведь обычные люди сквозь заборы не ходят. За спиной старика я видела сияющую дыру, и там вовсе не наша улица была.

— Твоя мама дело говорит, но если не возьмешь, я отдам его твоей сестре, и она умрет. Не удержит силу. Представь, как мама расстроится и напугается, увидев почерневшее дитя.

Из открытого окна доносилось знакомое пение. Родительница любила печальные романсы напевать во время уборки и готовки.

Старик направил сухую, костистую руку, видневшуюся из-под широкого рукава, в сторону коляски, на его ладони появился темный, переливчатый шар. От него повеяло, чем-то холодным, неприятным, да так сильно, что, отступив еще на шаг, я запнулась и упала на попу.

— Возьми, дитя. Ты сможешь сохранить мой дар и остаться в живых. А она нет.

Он снова кивнул на спящую Юлю.

— Он слишком холодный.

— Вовсе нет, деточка. Присмотрись. Для тебя он теплый.

Голос старика завораживал, звал, уговаривал. Я помню то чувство, когда поняла, что эта штука в чужой ладони опасна. Но смерти сестры я не желала, ни за что. Я протянула дрожащую руку и, правда, почувствовала тепло и как нечто тянется ко мне, хочет объять, проникнуть в меня, захватить.